Его зубы прихватили мою нижнюю губу, и я вздрогнула, и застонала ему в рот, и этот стон, кажется, его добил. Потому что он оторвался от моих губ только для того, чтобы прижаться ими к моей шее — там, где под кителем билась жилка, — и его дыхание обожгло кожу, и я задохнулась.
Когда Эшворт расстегнул верхнюю пуговицу моего кителя, я замерла. За верхней последовала и вторая, и прохладный воздух кабинета прошелся по моей ключице. Я сжала его запястье.
— Конрад...
Он не ответил, только вернулся к моим губам, и теперь это был совсем другой поцелуй. Жадный и глубокий, без той первой ярости. Горячей, слегка шершавой ладонью Эшворт скользнул под китель, погладил ключицу, и у меня вырвался ещё один короткий стон.
Странно, но именно стон заставил его оторваться от моих губ. Его ладонь замерла, а мгновение спустя он уже застёгивал мои пуговицы, словно ничего и не было.
— Так понятнее? — бросил он низким, густым голосом.
Я не сразу догадалась, о чем он говорил.
— Понятнее...
— Приведи себя в порядок, — прочистив горло, сказал Эшворт. — Нам нужно идти. Лучше поторопиться.
Ко мне он не подошел. Напротив, отступил еще на несколько шагов, но не отвел взгляда. Пристально смотрел, как я поправляю китель. Смотрел так, что у меня пальцы не слушались. Его темный, тяжелый взгляд с тлеющим янтарем провожал каждое мое движение, и мне казалось, что я чувствую его на коже, как горячий след.
Я пригладила волосы, заправила рубашку в брюки и разгладила несчастный китель. Затем надела амулет, и нам обоим стало легче дышать.
— Готова? — спросил Эшворт.
Нет. Нет, не готова. Ни к Раттенбергу, ни к тому, что будет после, ни к тому, чтобы стоять рядом с этим мужчиной и делать вид, что между нами ничего нет, когда моё тело всё ещё гудело от его прикосновений и каждый вдох отдавался внизу живота тёплой, настойчивой пульсацией.
— Готова, — сказала я голосом Бастиана Фалька.
Эшворт кивнул. Снял магический замок с двери и вышел в коридор.
Я пошла следом. На привычный шаг позади, как полагалось адъютанту.
Глава 35
До покоев Раттенберга пришлось идти долго. Мы миновали преподавательское крыло, спустились на первый этаж, прошли через галерею, которую я видела лишь мельком и где никогда не задерживалась, и свернули в коридор, где я прежде не бывала.
Здесь всё было другим. Потолки нависали почти над головами, а стены были сложены из грубого, почти черного камня. На них не висели портреты прославившихся выпускников или именитых преподавателей, а под ногами у нас поскрипывала каменная крошка. Магические факелы в железных держателях вспыхивали при нашем приближении и гасли за спиной.
— Я никогда здесь не была, — сказала я, и голос отразился от стен гулким, незнакомым эхом.
— Старое крыло, — пояснил Эшворт, не оборачиваясь. — Когда-то в нем и зародилась академия. Двести лет назад здесь были и спальни, и классы, и кабинеты. Потом достроили восточное и западное крылья, курсантов перевели в лучшие условия, а это крыло оставили для хозяйственных нужд.
Мы прошли ещё один поворот, и коридор стал шире. На стенах даже появились гобелены, выцветшие и потёртые, но со всё ещё различимыми сюжетами: битва драконов и магов. Древние, как сама академия.
— Раттенберг сам попросил эти покои? — наугад предположила я и оказалась права.
— Да. Отказался от гостевого крыла, куда поселили Крейца и Мартенс.
Эшворт резко остановился и повернулся ко мне.
— Знаешь, я только что сообразил: метка никак не отозвалась, когда на тебя набросился Освальд. А ведь он пытался тебя задушить.
Его хмурый взгляд скользнул по моей шее.
Следов я не видела, но догадалась, что они уже проступили.
— А ведь она горит постоянно, и утром, когда я проводил магическое сканирование при Мартенс, боль пробирала до кости.
Он произнес это так обыденно, а я на мгновение перестала дышать. Боль пробирала до кости. Ну, да. Неважная мелочь.
— Ты думаешь, Освальд не хотел меня убить? Только испугать?
— Но опасность разоблачения — это тоже опасность. Метка среагировала бы.
— А с ней может быть что-то не так? — предположила я, облизав пересохшие губы. — Мог отец...
— Нет. — Эшворт коротко качнул головой, перебив меня. — Это то, о чём я тебе говорил. Магия долга, как и магия крови, — древнейшая из известных нам. Древняя и неизученная, поэтому я не думаю, что твой отец мог что-то с ней сделать без последствий для себя.