— Полную. На крови и магии, с последствиями, которые вам обоим хорошо известны.
Я знала эти последствия. Нарушивший полную магическую клятву терял не просто магию. Он терял разум. Медленно, необратимо, день за днём, пока от человека не оставалась пустая оболочка.
Что же собирался рассказать нам советник, раз потребовал такую клятву?..
— Неразглашении каких именно сведений? — хмурясь, спросил Эшворт.
Советник Раттенберг тонко улыбнулся.
— В части содержания украденного свитка номер восемьсот девятнадцать.
Я не была уверена, что хочу это знать. Складывалось ощущение, что это были знания, за которые могли убить.
— Хорошо, — первым согласился Эшворт, а затем обернулся ко мне. — Беатрисе обязательно клясться? Она не состоит в Высшем Совете и не является соучастницей своего отца.
Раттенберг задержал на ректоре долгий взгляд.
— Обязательно.
Следующие минут двадцать мы обсуждали формулировки клятвы. Точнее, обсуждали Эшворт и Раттенберг, а я внимательно слушала.
Конрад настаивал на том, чтобы клятва запрещала разглашение только конкретных сведений о ритуале и свитке, а не любое упоминание встречи. Раттенберг хотел более широкую формулировку. Они торговались, как два купца на рынке, только вместо цены обсуждали границы молчания.
— Если мы поклянёмся не говорить о свитке вообще, — сухо заметил Эшворт, — то не сможем даже обсуждать его между собой. И тогда какой смысл в том, что вы нам расскажете?
— Между собой — сможете, — уступил Раттенберг. — Между участниками клятвы. Ни с кем более.
— А если возникнет необходимость доложить Императору?
— Он связан такой же клятвой. Он, я и вы. Лишь четверо во всей Империи.
В конце концов формулировку утвердили: мы клялись не разглашать сведения о содержании свитка никому, кроме друг друга и Императора лично, под страхом последствий, предусмотренных полной магической клятвой.
После этого Раттенберг быстро провел ритуал, а я подумала, что за последние недели слишком много в моей жизни стало магических клятв. А ведь когда-то мне казалось, что самое страшное, с чем я столкнулась в этой академии, — необходимость провести ночь в одной кровати с Эшвортом...
Советник Раттенберг поклялся последним, затем убрал нож, промокнул порез платком и опустился в кресло.
— Итак, — произнёс он, сложив пальцы домиком. — Свиток восемьсот девятнадцать содержал фрагмент описания ритуала, который в нашей семье называют Пробуждением.
Пробуждением.
Ритуал Пробуждения.
Я стояла неподвижно и чувствовала, как по телу разливается холод. То самое название, которое отец написал в первом письме. Которое просил меня найти. Которое я искала в кабинете Эшворта.
— Пробуждение позволяет наделить человека драконьей силой. Маг, прошедший через ритуал, становится драконом.
Раттенберг весомо замолчал, а вот Эшворт резко спросил:
— И что? Драконов в Империи хватает. Одним больше, одним меньше. Зачем хранить свиток пятьсот лет и требовать клятву о неразглашении? Что вы нам не договариваете, советник?
— Пробуждение — это не просто превращение мага в дракона. Ритуал сливает два магических ядра. Существо, прошедшее через Пробуждение, становится сильнее любого дракона и сильнее любого мага. Оно получает невиданную мощь и почти полную магическую неуязвимость.
— Почти?
— Почти, — подтвердил Раттенберг. — Но «почти» в данном случае — слабое утешение. Остановить такое существо сможет разве что армия в полном составе. И то не наверняка.
— Почему свиток не уничтожили? — не выдержала я.
Раттенберг посмотрел на меня и развёл руками. Жест получился усталым и каким-то обречённым, совсем не похожим на его обычную невозмутимость.
— Потому что мой род — хранители, Беатриса. Мы храним знания, даже если они опасны. Особенно если они опасны. И мы не вправе решать.
С трудом я подавила неуместное, раздраженное фырканье. С советником я была не согласна, но что толку говорить об этом сейчас?..
— Драконий камень Императора необходим для проведения ритуала?
Слова Эшворта не походили на вопрос, но советник все равно кивнул.
— А теперь у Рихарда Блэкмора, вероятно, есть и свиток. Тогда почему он еще не провел ритуал? — Он прищурился.
— Потому что для ритуала необходим третий компонент, — негромко отозвался Раттенберг и почему-то посмотрел на меня.
И в тот миг я услышала странный, ломкий звон. Который, кажется, никто не замечал, ведь звук раздавался лишь в моей голове. И внезапно все встало на свои места, все обрело смысл.