Эшворта он обвинил в том, что тот покалечил его сына. Академию — что она стала опасным местом. Всех остальных — что они допустили это.
Когда генерал наконец замолчал, тяжело дыша и побагровев до корней волос, заговорил Раттенберг. Он рассказал Крейцу легенду, которую мы обсудили. Что Беатриса Блэкмор, дочь разыскиваемого преступника, была тайно укрыта в академии по решению ректора Эшворта и с ведома Совета. Что амулет и легенда о Бастиане Фальке были частью плана по обеспечению её безопасности. Что ректор действовал в рамках своих полномочий и по согласованию с членами Совета, имеющими соответствующий допуск.
Сперва Крейц не поверил, затем разозлился ещё сильнее: теперь дело касалось не только его сына, но и его гордости — генерала никто не поставил в известность, не посвятил в план. Крейц чувствовал себя уязвлённым.
Но потом Раттенберг перешёл к Освальду, и генерал очень быстро забыл все свои обиды.
— Ваш сын, — сказал советник, — напал на человека, находящегося под защитой Совета. Сорвал с неё амулет, раскрыл её личность. Если бы Беатриса не сумела его остановить, сведения утекли бы к тем, кому они не предназначались, и всё, что мы выстраивали, рухнуло бы за одну ночь.
Крейц побагровел и начал было возражать, но Раттенберг поднял руку.
— Никакого разбирательства по нападению не будет, — продолжил он. — Беатриса защищалась, и это её право. Освальд получил то, что заслужил, и не более.
И потребовал уже от Крейцев принести полную магическую клятву о неразглашении всего, что они видели и слышали этой ночью.
— Вы хотите заставить моего сына клясться? — прорычал генерал. — Полной клятвой? Мальчишку?
— Ваш мальчишка едва не уничтожил замысел, от которого зависит безопасность Империи, — отрезал Раттенберг. — Он может поклясться добровольно или я доложу Императору, что сын члена Совета сорвал секретную операцию по розыску Рихарда Блэкмора. Выбирайте, Хельмут.
Крейц стоял посреди кабинета и дышал так тяжело, что я видела, как раздуваются его ноздри. Его кулаки были стиснуты вдоль тела, и всё в нём кричало о желании ударить кого-нибудь, но бить было некого.
— Хорошо, — выдавил Крейц, и каждое слово далось ему так, будто он выплёвывал битое стекло. — Мы поклянёмся.
Раттенберг разбудил Освальда. Тот приходил в себя долго и мучительно, моргал, мычал и хватался за разбитый затылок. Когда наконец сфокусировал взгляд и увидел отца, советника и ректора, склонившихся над ним, на его лице проступил страх.
Клятву он произнёс, запинаясь и глотая окончания слов. А после своей клятвы генерал подхватил Освальда под руку и вытащил из кабинета. Последнее, что я увидела, прежде чем дверь закрылась, — мутный, расфокусированный взгляд Освальда, скользнувший по моему лицу.
Следом за Крейцами ушел и советник Раттенберг.
— Постарайтесь отдохнуть, — сказал он напоследок. — Я отправлю сообщение Императору и, вероятно, уже завтра в обед мы отправимся к нему.
И мы остались вдвоём.
Глава 38
— Ты когда-нибудь видел императора? — спросила я.
Эшворт кивнул.
— Видел. Множество раз. На заседаниях Совета и на церемониях.
— И какой он?
Он помолчал, подбирая слова.
— Ему больше трехсот лет. Он пережил две войны, один переворот и три поколения советников. И каждого из них он переиграл, — он посмотрел на меня. — Не стоит обманываться возрастом, Беатриса. Старый дракон — это не слабый дракон. Это дракон, который убил всех, кто пытался его свергнуть.
— И он поверит мне?..
— Не сразу. Но у нас нет другого выхода. Император нас примет и выслушает. Не может позволить себе не выслушать. Если есть хоть один шанс, что Камень и свиток окажутся не в тех руках, он обязан проверить.
— Расскажи мне о нём, — попросила я. — Всё, что знаешь. Я не хочу прийти к нему неподготовленной.
Эшворт слегка усмехнулся.
— Помни о том, насколько он старше. И как долго был у власти. И будь к себе снисходительна.
Я лишь выше подняла подбородок, всем видом показывая, что хочу знать.
— Император не любит просителей. Тех, кто пытается давить на жалость или взывать к справедливости. За три с лишним века он наслушался этого столько, что от одного просительного тона у него уже скулы сводит. Поэтому не пытайся вызывать у него жалость или сочувствие. Не играй на дочерних и отцовских чувствах. Сухой, короткий доклад — вот твоя лучшая защита. Без объяснений, зачем ты это делала, и без оправданий. Он сам спросит, если ему понадобится.