Мы шли по утренним коридорам академии быстрым шагом. Все вокруг только просыпалось: за стенами звенел колокол, по лестницам уже стучали сапоги первых курсантов, и откуда-то снизу тянуло запахом каши из трапезного зала.
На повороте к главной лестнице нам навстречу вышел Гронер. При виде нас он резко остановился и замер.
— Конрад, — он перевёл взгляд с Эшворта на меня и обратно. — Куда это вы собрались в такую рань?
— Неотложные дела, — ответил тот, не замедляя шаг.
— Какие дела? — Гронер двинулся следом. — Сегодня продолжаются допросы, Мартенс ждёт...
— Я вернусь после обеда, Рихтер. Мартенс едва ли будет спрашивать, но скажи ей, будь добр, что я уехал по делам Совета.
— Хорошо, — как-то нехотя пообещал он и остановился посреди коридора, глядя нам вслед.
Шагавший рядом со мной Эшворт дёрнулся и прижал ладонь к предплечью. Метка снова напомнила о себе. Ничего удивительного, ведь вскоре должна была состояться встреча с императором.
Мы спустились в холл и вышли через боковой выход во внутренний двор. Утренний воздух был холодным и влажным после вчерашнего дождя, и я поёжилась в кителе.
— Мы не воспользуемся порталом? — я взглянула на Эшворта.
— Не тем, который в академии, — коротко ответил он, думая о чем-то своем. — Перемещения по нему слишком легко отследить.
Снаружи нас уже дожидался Раттенберг. Он выглядел преступно бодрым и свежим, словно спал всю ночь, а утром еще неспешно позавтракал и насладился рассветом. А я ведь знала, что это не так.
Втроем мы вошли в арку, ведущую к порталам. Раттенберг произнёс слова активации, и воздух перед нами дрогнул, загустел и вспыхнул мягким серебристым светом.
Я шагнула вперёд, в неизвестность, и Эшворт шагнул следом.
Портал выбросил нас в небольшую комнату без окон. Каменные стены, низкий потолок, единственная дверь, обитая железом. Вдоль стен располагались несколько кресел и узкий столик, на котором кто-то оставил кувшин с водой и три стакана. Как будто нас ждали.
— Приёмная при личном кабинете императора, — пояснил Раттенберг, стряхивая с камзола невидимую пыль. — Один из нескольких тайных порталов, о которых знает очень узкий круг лиц. Никто при дворе не осведомлён о нашем визите.
Мы втроем опустились в кресла, и Эшворт с Раттенбергом завели беседу на отвлеченную тему, в которой я не смогла бы участвовать, даже если бы захотела.
Все, что я слышала, — лишь громкий стук своего сердца. Я смотрела на обитую железом дверь и думала, что вскоре я войду и увижу дракона, которому больше трехсот лет. Дракона, который пережил войны и перевороты и убил всех, кто пытался его свергнуть...
Медленно тянулось время. Я старалась не думать о том, что будет, если император решит, что проще запереть дочь Блэкмора в тюрьму, чем рисковать.
Наконец, за дверью раздались шаги, и она открылась. На пороге стоял мужчина в тёмно-синем мундире без единого украшения, кроме небольшого герба на воротнике.
— Советник Раттенберг, — произнёс он ровным голосом. — Советник Эшворт. Его величество готов вас принять.
Раттенберг кивнул и шагнул к двери. Эшворт двинулся следом, и я пошла за ними.
Мы прошли короткий коридор и остановились перед огромной дверью. Адъютант толкнул створки, и они бесшумно разошлись.
Кабинет императора оказался не таким, каким я его представляла. Никакого трона, никакой позолоты на стенах. Просторная комната с высокими окнами, через которые лился утренний свет, и простой камин, в котором горел огонь. Книжные шкафы вдоль стен, от пола до потолка, заставленные так плотно, что корешки сливались в сплошную мозаику. Тяжёлый письменный стол у окна, заваленный картами и свитками.
И за этим столом сидел император.
Первое, что я увидела, — глаза. Золотые, яркие, с вертикальным зрачком, который расширился при нашем появлении. Драконьи глаза, которые не притворялись человеческими и не пытались.
Потом я увидела остальное. Старик. Высокий, но ссутулившийся, с тонкими, почти прозрачными руками и лицом, испещрённым морщинами, глубокими, как трещины в древнем камне. Седые волосы собраны в короткий хвост на затылке. Простая тёмная рубашка.
Он мог бы сойти за библиотекаря или за старого профессора, если бы не глаза.
Глаза были молодыми. Живыми, цепкими, беспощадными. Они смотрели на мир с высоты трёхсот лет и видели в нём то, чего не видели многие. Мне стало холодно под этим взглядом, холодно до костей, потому что я вдруг поняла, что имел в виду Эшворт.
Старый дракон — это не слабый дракон.
Это дракон, который пережил всех.
— Конрад, — произнёс император, и его голос оказался неожиданно мягким и негромким, как шелест страниц. — Давно не заглядывал.