— Скажите, вы бывали в подвальной комнате? У меня есть любопытная видеозапись, — сказал я.
— Я никогда… Я…
— И снимки, сделанные «поляроидом».
— Но я…
— И дневник Энн Кэмпбелл. Послушайте, полковник, мне, конечно, все равно, но лучше вам отказаться от этого дела. Не усложняйте себе жизнь. Позвоните главному военному прокурору, а еще лучше — слетайте в Вашингтон и подайте рапорт об отставке. Подумайте сами, как его обосновать. А дело передайте тому, кто не так резво стягивает с себя штаны при виде юбки. А еще лучше — женщине. У вас есть женщины-офицеры?
— Да, майор Гудвин.
— Так вот, с этого момента дело Кэмпбелл курирует она.
— Не смейте мне приказывать!
— Полковник, если бы теперь офицеров разжаловывали, вы завтра же были бы рядовым. Так или иначе, выбирайте: либо вы подыскиваете себе местечко в какой-нибудь скромной фирме, либо оказываетесь в ливенуортской тюрьме. Не упрямьтесь, пользуйтесь своей последней возможностью, чтобы хоть как-то выбраться из этого положения. Не исключено, что я привлеку вас в качестве свидетеля.
— Свидетеля чего?
— Я подумаю над этим. Всего хорошего. — И я положил трубку.
Синтия тоже положила трубку и спросила меня:
— Может, достаточно на сегодня? Сколько можно расстраивать людей?
— Я всем им пожелал всего наилучшего.
— Пол, умерь свой пыл. Я понимаю, что у тебя на руках все козыри, но…
— Я всех здесь держу за яйца, — без обиняков сказал я.
— Да, но ты слишком много на себя берешь.
— Пусть знают, с кем имеют дело.
— Не принимай это так близко к сердцу, Пол. Ведь это всего лишь твоя работа.
— О’кей, но меня просто бесит такое пренебрежение кодексом офицерской чести! Зачем тогда было давать присягу, клясться, что будешь соблюдать все высокие нормы морали, чести и достоинства офицера? Ведь подумать только: почти тридцать человек буквально наплевали на все это, и ради чего?
— Ради киски.
Я расхохотался.
— Верно, ради одной кошки, но только кошка оказалась исчадием ада.
— Все мы не безгрешны, однако.
— Но мы хотя бы не злоупотребляли служебным положением и не компрометировали звание офицера.
— Речь идет об убийстве, а не о нарушении морали. Не надо валить все в одну кучу.
— Правильно. Позови сюда этих клоунов.
Синтия нажала на кнопку селектора и сказала Бейкер:
— Пригласите к нам этих… джентльменов.
— Хорошо, мэм.
— Только спокойно! — воскликнула Синтия.
— Эти гороховые шуты меня ни капельки не волнуют: ведь они из гражданских, — сказал я.
Дверь распахнулась, и специалист Бейкер объявила:
— Шеф полиции Ярдли и офицер Ярдли.
Вошли оба Ярдли, одетые в полицейскую форму. Берт Ярдли сказал:
— Не очень-то вежливо заставлять нас ждать. Но не будем заострять на этом внимание. — Он окинул взглядом нашу комнату и заметил: — Клянусь, у меня даже камеры будут покраше и попросторнее этой дыры.
— У нас тоже, — сообщил я ему. — Непременно покажу вам одну из них.
— Это мой сын Уэс, — хохотнув, сказал шеф полиции. — Уэс, это мисс Санхилл и мистер Бреннер.
Уэс Ярдли, высокий и чрезвычайно худой мужчина лет двадцати пяти с длинными, зачесанными назад волосами, которые доставили бы ему немало хлопот, служи он в любом другом полицейском подразделении, в знак приветствия коснулся кончиками пальцев полей своей ковбойской шляпы и кивнул Синтии.
В присутствии равных себе или стоящих ниже них людей южане никогда не снимут головного убора: войти в дом со шляпой в руках — значит признать верховенство его хозяев над собой. Эта традиция восходит к временам плантаторов и рабов, господ и издольщиков, добропорядочных семейств и семейств презренных, богачей и бедняков. Я плохо во всем этом разбираюсь, но, так как в армии тоже строго соблюдаются правила, касающиеся головных уборов, я уважаю местные традиции.
Поскольку стульев для всех не хватало, мы продолжали стоять.
— Так вот, — обратился ко мне Берт Ярдли, — все твое барахло лежит упакованным в моем кабинете. Приезжай и забирай его в любое удобное для тебя время.
— Это очень любезно с вашей стороны, — ответил я.
Уэс ухмыльнулся, и я едва сдержался, чтобы не вмазать ему кулаком по его костлявой роже. Парень все время крутил головой по сторонам и переступал с ноги на ногу, словно у него в заднице было шило.
— Вы привезли с собой государственное имущество? — спросил я у Берта.
— О чем речь! Мне не нужны лишние неприятности с государством. Я все отдал этой крошке в приемной. Считай это проявлением миролюбия с моей стороны, Пол. Могу я так тебя называть, сынок?