Когда Флориан показался во главе своего маленького конвоя, более трех тысяч человек собралось на площадке около главной аллеи, ведущей к замку, выражая восторженными криками свою радость при его возвращении.
– Да здравствует капитан Флориан! – кричала толпа. – Честь храброму рыцарю.
– Да благословить небо господ Гейерсбергов, всегда великодушных со своими вассалами!
– Да сохранит Бог благородных господ, которые не обращаются с христианами, как с вьючным скотом, и бьют не их, а мавров и сарацин!
Временами среди всеобщих восклицаний слышались крики, которые выражали злобу и проклятия, сыпавшиеся на головы некоторых крестьян и дворян, известных своим лихоимством и жестокостью.
Когда эти крики стали усиливаться, таинственные начальники демонстрации начали рассылать своих агентов в разные стороны, чтобы поддержать крестьян. Но гораздо легче возбудить, чем усмирить народные страсти.
Чтобы остановить волнение, которое быстро распространялось между крестьянами, надо было заставить разойтись и рассеяться свите, добровольно сопровождавшей Флориана до порога его древнего жилища.
Ослепленная своей материнской любовью, баронесса Гейерсберг приписывала наличие этой толпы и ее восторженные крики лишь возвращению и подвигам ее Флориана. Счастливая и гордая блистательным приемом, сделанным ее возлюбленному сыну, она приказала выкатить во двор замка весь находившийся в ее погребах сидр, мед, пиво и вино.
Пока крестьяне пили за здоровье Гейерсберга последний, тронутый их приемом и любовью, разговаривал с некоторыми из них. Со стариками говорил он об их семействе, с молодыми людьми – о работах и их любовных делах, одним словом у него нашлось для каждого или радушное слово, или ласковый жест.
Приветливые манеры Флориана, в которых не было ничего принужденного, потому что они выходили прямо от сердца, гораздо более нравилось крестьянам, чем обращение благородных современников Флориана (даже самых великодушных): они имели обыкновение говорить со своими вассалами, как с собаками. Вещь неудивительная и обыкновенная в обычаях того времени; никто не обращал на это внимания, но, тем не менее, все были тронуты обходительностью Флориана.
Войдя во внутренние покои замка, молодой капитан поспешил снять с себя вооружение и латы.
Служители замка, из которых некоторые помнили рождение Флориана, старались угодить ему. Каждый хотел видеть своего молодого господина и услужить ему. Слезы радости блистали на глазах этих преданных людей. Многие из них, действительно, служили Гейерсбергам из поколения в поколение.
Паж и стремянный унесли шлем, тяжелый меч, кольчугу и высокие сапоги Флориана, а сам он поспешил удалиться, чтобы смыть с себя, с помощью мыла и холодной воды, пыль и пот, покрывавшие его лицо, загорелое от солнца и от походной жизни.
Историк того времени сохранил нам портрет Флориана Гейерсберга, этой самой поэтической и рыцарской личности крестьянской войны.
Хотя он считался уже храбрым и опытным предводителем, ему было всего двадцать три года. Но его прекрасное, задумчивое, важное и несколько мистическое лицо казалось старше.
Несмотря на его раннюю молодость, усталость от войны и заботы наложили уже легкие следы на его широкое и открытое чело и вокруг его серых глаз, взгляд которых, по природе кроткий и благосклонный, принимал иногда неодолимое выражение смелости и власти.
Он слыл за одного из красивейших рыцарей своего времени, но красота его не имела ничего общего с красотой Людвига. Может быть, более правильная и более строгая красота эта была более холодная. Ей недоставало той необъяснимой привлекательности, которая делала живое и страстное лицо графа Людвига столь пленительным, особенно в глазах женщины.
У Флориана, как и у матери его, были великолепные белокурые волосы, но их не было заметно, так как они, подобно бороде его, были коротко острижены. Он был тонок и высок. Суконное, опушенное мехом платье обрисовывало широкие плечи его и члены, гибкие и мужественные.
Искусно сделанный кожаный пояс стягивал это платье вокруг его талии и поддерживал кинжал и сумку.
Войдя в залу, он застал мать, которая его там ждала. Она подбежала к Флориану и взяла его за обе руки.
– Дай мне еще наглядеться на тебя! – сказала она, отступая немного, чтобы лучше рассмотреть его. – Теперь ты совершенно походишь на отца, – после недолгого молчания проговорила она. – Та же походка, гордая и благородная, то же выражение мужества и доброты.
Несмотря на глубокую радость, которую он чувствовал при свидании с матерью, ему как будто чего-то недоставало. Его беспокойный взгляд искал кого-то. Каждый раз, как дверь отворялась, он слегка вздрагивал, и глаза его обращались в ту сторону.
Улыбка скользнула по губам баронессы Гейерсберг, которая наблюдала за ним украдкой.
– Что же ты не спрашиваешь о Маргарите? – сказала она. – Неужели ты ее забыл?
– О нет, – прошептал он, – нет!
– Не находишь ли ты, что она подурнела в твое отсутствие?
– Она стала прекраснее прежнего, – сказал он с жаром. – Она величественна, как королева, и прекрасна, как ангел.
– Она добра, как ангел, – сказала баронесса Гейерсберг. – Если бы ты знал, как она кротка и внимательна! Как ухаживала она во время моей болезни, как ласкала и утешала меня, когда я плакала, вспоминая о тебе! Без нее, не знаю, чтобы было в этом печальном замке после твоего отъезда. Были дни, когда мне было все в тягость и все противно. Маргарита одна умела развлечь меня и заставить улыбнуться, несмотря на мою печаль. Целыми днями вспоминали мы и говорили о тебе. Каждый вечер, перед тем как нам разойтись, мы молились за тебя Богу и Пресвятой Деве.
– Как не исполниться молитва двух таких ангелов, как вы? – прошептал Флориан.
– Как счастливо мы заживем втроем, – сказала баронесса Гейерсберг. – Надеюсь, что ты более нас не оставишь?
Флориан колебался. Лоб его омрачился.
– Я не могу обещать вам этого, – сказал он наконец. – Пока рыцарь имеет силу держать в руках оружие, он не может отказаться идти на призыв Бога, государя и родины.
– Ты прав, дитя мое. Как ни сильна была бы моя любовь к тебе, ты знаешь, что я первая посоветую тебе следовать закону чести; по крайней мере, в эту минуту я не вижу, чтобы могло заставить тебя удалиться от нас… не правда ли? – спросила она с беспокойством в голосе.
– В настоящую минуту нет, – отвечал он с некоторой нерешительностью.
– По крайней мере, надо же, чтобы ты остался на свадьбу Маргариты, – сказала баронесса Гейерсберг, наблюдая за молодым капитаном.
– На свадьбу Маргариты? – повторил, бледнея, Флориан. – Она выходит замуж?
– Надеюсь… если только твое отсутствие не уничтожило любви, которую прежде она тебе внушала, – с живостью прибавила баронесса Гейерсберг, не имея духа длить томление, которое ясно выражалось на лице ее любимого сына.
– Как, матушка! – вскричал он. – Это о ее замужестве со мной вы говорите?
– Без сомнения, мой друг… Если только ты не изменил своих чувств к ней.
– Мое сердце не из тех, которые забывают, – отвечал Флориан. – Вы знаете, матушка, как я любил Маргариту; и мне кажется, что теперь я люблю ее еще больше. Я люблю ее за ее чудную красоту, за доброту, выражающуюся на ее лице, за попечение, которым она вас окружала, за любовь ее к вам и за привязанность, которую вы к ней питаете. Ах, матушка, уверяю вас, что я люблю ее более чем когда-либо.
–Я знала, что это будет так, – заговорила баронесса Гейерсберг, – каждый день я возносила теплые молитвы к Богу, чтобы Он соединил неразрывно два существа, любимые мной более всего на свете. Благословляю небо, которое исполнило мои желания и сохранило твою любовь к этой благородной девушке!
– Но во всем этом вы говорите только обо мне… А Маргарита? Она была ребенком, когда я уехал. Она не могла тогда меня любить… Кто знает, полюбит ли она меня? Может быть, уже другой занял ее сердце?