Потрясенная, я качаю головой. Все это время я считала, что сама вершу свою судьбу и разыгрываю собственные карты, но никогда еще я не была настолько бессильной, настолько беспомощной пешкой на чужом поле.
– Ричард, – произношу я его имя так, словно снова зову его на помощь.
Мать же смотрит на меня с молчаливым удовлетворением.
– Что же мне делать? – шепчу я вслух, обращаясь только к себе. – Что я могу сделать сейчас?
– Оставь его. – Эти слова звучат как пощечина. – Оставь его немедленно, и мы вместе отправимся в Лондон. Там мы оспорим этот акт и потребуем признать брак незаконным. Так мы вернем мои земли.
– Как же ты не поймешь, что ты никогда не вернешь свои земли? – набрасываюсь я на нее. – Неужели ты считаешь, что сможешь противостоять самому королю Англии? Ты воображаешь, что способна бросить вызов троим братьям Йоркам, действующим в сговоре? Неужели ты забыла, что это те самые враги отца и Маргариты Анжуйской? Ты забыла, как они пали? Единственное, чего ты добьешься, – так это камеры в Тауэре для себя самой и меня.
– Ты никогда не сможешь быть уверенной в своей судьбе, оставаясь его женой, – предсказывает она. – Он может бросить тебя в любой момент, когда пожелает. Если твой сын не выживет и ты не сможешь родить другого, то он легко найдет себе более плодовитую женщину и заменит тебя на нее, оставив себе все твое состояние.
– Он любит меня.
– Может, и так, – соглашается она. – Но он хочет получить эти земли, этот замок и сильного наследника больше всего остального.
– Я никогда не буду уверенной в своей судьбе, оставаясь только твоей дочерью, – отвечаю я. – Это я, по меньшей мере, знаю точно. Ты выдала меня замуж за претендента на трон Англии и бросила меня, когда он отправился на битву. И теперь ты снова призываешь меня к государственной измене.
– Оставь его! – шепчет она. – На этот раз я тебя не брошу.
– А что будет с моим сыном?
В ответ она лишь небрежно взмахивает рукой:
– Ты никогда больше его не увидишь, но он ведь всего лишь бастард… Какое это имеет значение?
Я с яростью хватаю ее за руку и влеку к ее комнатам, у входа в которые по обе стороны стоят охранники. Втолкнув ее в дверь, я закрою ее, чтобы она не смогла выйти.
– Не смей так его называть, – говорю я. – Никогда, слышишь? Я останусь со своим сыном и со своим мужем. А ты сгниешь здесь!
– Предупреждаю тебя! – рявкает она, выдергивая свою руку из моих пальцев. – Я всему миру расскажу о том, что ты не мужняя жена, а шлюха, содержанка! И тогда твоей репутации придет конец.
– Никому ты ничего не расскажешь! – Я вталкиваю ее в двери. – Потому что тебе не дадут ни пера, ни бумаги, и у тебя больше не будет возможности получать и отправлять известия. Никаких писем и никаких посетителей. За все это время ты смогла научить меня только тому, что ты мой враг, и я буду обращаться с тобой так, как ты этого заслуживаешь. Иди, мать! Больше ты оттуда не выйдешь, и ни одно твое слово отныне не выйдет за пределы твоих комнат. Иди и умри, потому что ты уже мертва для мира и мертва для меня. Иди и умри!
Я захлопываю за ней дверь и резко поворачиваюсь к охраннику.
– Никого к ней не пускать, кроме ее слуг, – говорю я. – Никаких писем или сообщений, не подпускать к ее дверям никого, даже коробейников или жестянщиков. Каждого, кто входит и выходит, обыскивать. Она не должна никого видеть и ни с кем разговаривать. Вы меня поняли?
– Да, ваша милость, – отвечал охранник.
– Она – враг, – говорю я. – Она предательница и лгунья. Она враг герцогу, мне и нашему дорогому сыну. Герцог весьма строг к своим врагам, вот и вы позаботьтесь о том, чтобы быть с ней строгими.
Кажется, я превращаюсь в женщину с каменным сердцем. Некогда маленькая девочка, которая панически боялась недовольства своей матери, цеплялась за свою старшую сестру и обожала отца как Бога, теперь достигла восемнадцатилетия, стала герцогиней, и велит содержать собственную мать под своей крышей как пленницу, и проявляет крайнюю осмотрительность в переписке со своей сестрой. Ричард предупреждает меня о том, что Джордж становится опасно несдержанным, критикуя короля прилюдно, а Изабелла так же прилюдно соглашается с ним. Нельзя, чтобы нас заметили в излишне тесном общении с ними.