– Боишься? – повторяю я шепотом, хоть и чувствую себя здесь, под защитой крепких стен Миддлема, в безопасности.
– Не знаю. – Он пожимает плечами. – Иногда мне начинает казаться, что я стал пуглив, как женщина, или так же подозрителен, как Джордж, с его разговорами о некромантии и колдовстве и Бог знает какой еще ереси. Но… я ловлю себя на том, что действительно боюсь за Джорджа.
– Чего ты боишься? – спрашиваю я снова.
Ричард качает головой, он даже не может заставить себя назвать свои страхи истинными именами.
– Что с ним случится непредвиденное? Несчастный случай? Болезни? Что он съест что-то, что окажется испорченным? Что он упьется до смерти? Я даже не хочу об этом думать. А еще она может так сыграть на его горе и страхах, что он сам захочет свести счеты с жизнью, и в этот момент кто-нибудь принесет ему нож.
– Он никогда с собой ничего не сделает! – в ужасе восклицаю я. – Это же большой грех!
– Джордж уже не тот, кем он был раньше, – грустно говорит Ричард. – Вся его уверенность, все обаяние… Помнишь, каким он был? Он все это утратил. Я боюсь, что она насылает на него ночные кошмары, боюсь, что она подтачивает его силу духа. Он говорит, что просыпается в холодном поту от ужаса и видит, как она выходит из его комнаты. Он говорит, что знает: она приходит к нему по ночам и льет холодную воду на его сердце. Он говорит, что его мучают боли, которые ни один лекарь не может исцелить: глубоко в сердце, под ребрами, в самом животе.
– Этого не может быть, – упрямо качаю я головой. – Она не может влиять на чужой разум. Джордж горюет, как и я, а он еще к тому же и арестован, что уже само по себе достаточный повод, чтобы любой человек испугался.
– В любом случае я должен с ним увидеться.
– Мне не нравится мысль о том, что я должна покинуть Эдуарда, – говорю я.
– Я знаю. Но у него лучшее детство, которое здесь может выпасть мальчику, и я об этом знаю наверняка. Ему не будет здесь одиноко: у него есть его наставник и управительница замком. Я знаю, что он по тебе скучает, но для него будет лучше остаться здесь, чем ехать с нами в Лондон. – Он снова ненадолго замолчал. – Анна, ты должна меня понять. Я не хочу везти его ко двору…
Ему больше не нужно говорить ни слова. Я вздрагиваю от одной мысли о том, что на моего мальчика падет холодный взгляд королевы.
– Нет-нет, в Лондон мы его брать не будем, – торопливо говорю я. – Мы оставим его здесь.
Рождественские праздники, как всегда, великолепны. Торжествующая королева, только что вышедшая из послеродового уединения, ее новорожденный сын с кормилицей – все это событие, вокруг которого ходят процессии и без которого не обходится ни один разговор. Я почти чувствую вкус горечи на губах, когда вижу ее сына, которого везде носят за матерью, и шестерых ее старших детей.
– Она назвала ребенка Джорджем, – говорит мне Ричард.
Я ахаю:
– Что? Джорджем? Это точно?
– Абсолютно. – Он опять мрачен. – Она сама сказала мне об этом. Сказала и улыбнулась, словно это известие должно было меня порадовать.
Это ее издевательство вызвало у меня волну возмущения. Она добилась ареста дяди этого невинного младенца за клевету в ее адрес, угрожает ему обвинением, за которое карают смертью, и называет сына в его честь? Это какое-то злое помешательство, если не хуже.
– А что может быть хуже этого? – спрашивает Ричард.
– Хуже может быть только ее намерение заменить одного Джорджа другим, – очень тихо отвечаю я, а потом отворачиваюсь от его искаженного ужасом лица.
Все дети королевы собрались при дворе на Рождество. Она хвастается ими везде, куда бы ни шла, и они танцуют, идя по ее следам. Старшей дочери, принцессе Елизавете, уже исполнилось одиннадцать лет, и она ростом теперь достигает материнского плеча. Высокая и стройная, как нарцисс, она становится всеобщей любимицей, и особенно ее выделяет отец. Эдуард, принц Уэльский, тоже прибыл на рождественский пир, и каждый раз, когда он приезжает во дворец, я замечаю, что он становится все выше и сильнее, как и его младший брат, Ричард, который еще совсем мал, но уже крепче и сильнее моего сына. Я наблюдаю за ними и за кормилицей, несущей на руках новорожденного Джорджа, и все время напоминаю себе, что должна улыбаться им с восторгом и умилением.
Королева понимает, что моя улыбка так же приветлива, как ее холодный кивок в мою сторону и предложенная для поцелуя щека. Приветствуя ее, я часто задумываюсь, чувствует ли она запах страха, исходящий от меня, видит ли холодный пот, которым я покрываюсь, знает ли, что я все время думаю о брате моего мужа, запертом в Тауэре. Знает ли она, что, видя ее счастье и плодовитость, я не могу не бояться за моего единственного сына и не вспоминать мою погибшую сестру.