Я думаю, что так оно и есть. Так и есть. После многих и долгих бессонных ночей я думаю, что так оно и есть. Я думаю, что это ее злая воля разыскала его, проникла в его кровь, в его грудь, в его бедное слабое сердце. Я думаю, что обе Елизаветы, мать и дочь Вудвилл, убили моего сына, чтобы отомстить за смерть своих мальчиков.
Ричард приходит в мои покои, чтобы сопроводить меня в обеденную залу, словно бы в мире все оставалось по-прежнему. Но мне достаточно одного взгляда на него, чтобы понять, что на самом деле все изменилось. Его лицо, лицо сильного человека, теперь сложилось в жесткую гримасу, почти угрюмую. От крыльев носа к подбородку пролегли две глубокие складки, и на лбу виднеются глубокие морщины. Он больше не улыбается. Когда его угрюмое лицо поворачивается к моему, лишенному красок, я думаю, что ни один из нас уже никогда не будет способен на улыбку.
В разгар лета ко двору возвращаются девочки Риверс. Они приезжают верхом, маленькая кавалькада уверенных в себе красавиц, которых с такой радостью приветствовали молодые мужчины на службе короля, что все сразу стало ясно: их здесь явно не хватало. Все три входят в мои покои, приседают в низком реверансе и улыбаются, словно ожидая доброго приветствия. Я нахожу в себе силы спросить, как прошло их путешествие и здорова ли их мать, но даже я слышу, как бессилен и невыразителен мой голос. Мне нет дела ни до их поездки, ни до самочувствия их матери. Я знаю, что Елизавета напишет своей матери о том, что я бледна и почти бесчувственна, и уверена, что она не забудет упомянуть, что колдовство, которое убило моего сына, почти остановило и мое сердце. Мне уже все равно. Ни мать, ни дочь больше ничего не могут мне сделать. У меня отняли всех, кого я любила, и сделали это они, эти женщины. У меня остался только один человек – мой муж, Ричард. Неужели они и его у меня заберут? Я слишком погружена в горе, чтобы за него бороться.
Похоже, что они все-таки решили отобрать у меня и Ричарда. Елизавета гуляет с ним по саду, деля с ним вечернюю прохладу. Ему нравится ее компания, и придворные, которые непременно следуют за фавориткой, не смолкают в похвалах как тихой мудрости ее речей, так и грациозности походки.
Я наблюдаю за ними из окон моих покоев, расположенных высоко на стене замка. Там, далеко внизу, они гуляют вдоль реки и напоминают картину, на которой изображен влюбленный рыцарь и его дама. Она высока, почти того же роста, что и он, и, когда они идут, их головы склонены близко друг к другу. Мой разум отстраненно задается вопросом, о чем же могут они говорить с таким оживлением, что заставляет ее смеяться и прикладывать руку к горлу, а потом что заставляет ее взять его под руку и идти дальше. Из моего окна они кажутся очень гармоничной парой. В конце концов, у них не такая уж и большая разница в возрасте: ей уже восемнадцать, а ему всего тридцать один. Они оба обладают знаменитым йоркским шармом, который они теперь направляют друг на друга. У нее золотые, как у его брата, волосы, а он темноволос, как его отец. Я вижу, как Ричард берет ее за руку и привлекает ближе к себе, чтобы что-то прошептать на ухо. Она отворачивает голову с легким смешком: она кокетлива, как и все красивые женщины ее возраста. Они уходят прочь от двора, и придворные, следующие за ними, сохраняют между собой и этой парой некоторую дистанцию, чтобы они могли почувствовать себя почти наедине.
В последний раз я видела, что придворные шли следом за королем с тщательно выверенной дистанцией, когда Эдуард гулял под руку со своей новой любовницей, Елизаветой Шор, в то время как его жена, королева, была в предродовом уединении. К тому времени, как она оттуда вышла, Шор исчезла куда-то, и больше ее никто не видел. Я улыбаюсь воспоминаниям о том, как потом заискивающе нежен с женой был король и каким холодным взглядом смотрели на него ее серые глаза. И мне сейчас очень странно видеть, как двор снова вышагивает медленной походкой за королем, давая ему возможность уединения, только этот король – мой муж, и идет он под руку со своей племянницей.
«Зачем они это делают?» – отстраненно думаю я, прижавшись лбом к холодному стеклу окна. Зачем придворным отступать в сторону, если только они не думают, что она станет его любовницей? Если только они не считают, что мой муж соблазняет свою племянницу и что этими вечерами, прогуливаясь вдоль реки, он забывает обо всем, что для него значит его доброе имя, его брачные клятвы, уважение, которое он должен оказывать мне, как своей жене и горюющей матери его умершего сына.