– Впрочем, это не имеет никакого значения. – Он пожимает плечами: – Девочка все равно совершенно бесполезна. Трона она занять не может, – добавляет он, уже отворачиваясь. Я почти его не слышу, но уверена, что он сказал именно это. Сначала мне хочется окликнуть его, потребовать, чтобы он повторил свои слова, и предупредить, что подобные заявления равносильны признанию в предательстве. Но затем я собираюсь, беру поводья в похолодевшие руки и решаю, что лучше будет промолчать, сделать вид, что ничего этого не было сказано. Лучше всего мне отправиться домой.
Я встречаюсь с Ричардом в замке Бейнардс, его фамильном лондонском гнезде, и, к своему огромному облегчению, узнаю, что двор сейчас в отъезде и в городе тихо и спокойно. Королева Елизавета отправилась в Шрусбери, чтобы там родить ребенка, второго сына, как и боялась Изабелла, и безумно влюбленный в нее король уехал вместе с ней. Без сомнений, они будут со всей радостью праздновать рождение второго наследника, который лишь укрепит их род. Для меня уже не имеет никакого значения, сколько еще у нее родится мальчиков, потому что Ричард уже сейчас стоит в трех шагах от трона, и каждый следующий шаг лишь немногим осложняет дело. Однако я не могу не морщиться от досады на редкостную плодовитость королевы, которая как нельзя лучше служит ее интересам.
Они назвали сына Ричардом, в честь его деда и его дяди, моего мужа. Ричард рад за них, и его любовь к брату позволяет ему радоваться его успехам. Я же радуюсь только тому, что он далеко отсюда, в Шрусбери, и меня не зовут с остальными придворными дамами умиляться младенцу в кроватке и поздравлять ее с рождением еще одного крепкого мальчика. Я желаю здравствовать ей и ее ребенку, как пожелаю здоровья любой женщине, готовящейся к родам. Просто мне совсем не хочется видеть ее такой гордой своей победой.
Та часть придворных, которых не пригласили к королеве, отправились по своим домам на лето, потому что никому не хотелось находиться в Лондоне во время наиболее опасных во время чумы месяцев. Вскоре и мы с Ричардом собираемся отправиться в долгое путешествие на север, в Миддлем, чтобы снова увидеться с сыном.
В назначенный день отъезда я иду к Ричарду, чтобы сказать, что мы будем готовы через час, и натыкаюсь на закрытую дверь его приемной. В этой комнате он выслушивает прошения и обращения к его справедливости или щедрости, и эта дверь всегда остается открытой как символ его доброты и открытости как лорда. Эта комната – его тронная зала, где люди должны видеть младшего сына Йорков за трудами на благо королевства. Я открываю эту дверь и вхожу. Внутренняя дверь, ведущая в его личные покои, закрыта тоже. Я подхожу к ней и уже тяну руку, чтобы открыть, как различаю знакомый голос и останавливаюсь. Вместе с мужем в этой комнате находится его брат, Джордж, герцог Кларенс, и говорит он очень тихо, но очень убедительно. Опустив руку, я прислушалась.
– Раз уж он не родной сын нашего отца, и брак его, со всей очевидностью, был заключен с помощью колдовства…
– Что? Снова? – с презрением перебивает его Ричард. – Ты снова об этом? У него есть два чудесных сына, один из которых родился не далее как в этом месяце, и три здоровые дочери против твоего мертвого мальчика и плаксы дочери, и ты говоришь, что это его брак не был благословлен небесами? Брось, Джордж, даже ты в состоянии видеть, что эти свидетельства говорят совсем не в твою пользу.
– Говорят, это все не его дети, а бастарды. Он и Елизавета Вудвилл не венчаны пред Господом, а значит, и дети его – бастарды.
– А ты – единственный глупец в Лондоне, кто говорит об этом вслух.
– Многие так говорят. Отец твоей жены так говорил.
– Это ради злого умысла. А те, кто замышляет злое, – глупцы.
Скрипнул стул.
– Так ты называешь меня глупцом?
– Разумеется, святые угодники! – язвительно говорит Ричард. – Прямо в лицо. Предателем и глупцом, если тебе будет так угодно. Или замышляющим зло глупцом. Думаешь, мы не знаем, что ты встречаешься с Оксфордом? И с каждым глупцом, который хоть за что-то обижен на Эдуарда, несмотря на то что он сделал все, чтобы умилостивить оскорбленных чиновников, утративших свое положение? И с каждым из бывших сторонников Ланкастеров, которые недавно выступали против своего короля? С каждым недовольным сквайром? Что рассылаешь тайные письма на французском? Неужели ты действительно думаешь, что мы этого не знаем? Да мы знаем гораздо больше!
– Эдуард знает? – Голос Джорджа явно утратил напор, словно лишился своей волшебной силы. – Ты сказал: мы знаем. Что известно Эдуарду? Что ты ему сказал?