Мы виделись с ней каждое воскресенье в молитвенном доме. Теперь она сидела рядом с Фиби Чандлер, дочерью трактирщика, никогда на нас не смотрела и вообще делала вид, что с нами незнакома. Фиби было одиннадцать, и она казалась по-своему миловидной. Но у нее было слабое зрение, и она часто поднимала подбородок и щурила глаза, чтобы что-то разглядеть. Два передних зуба торчали изо рта, и это делало ее похожей на бобра, который переплывает ручей, держа в зубах палку. В одно из воскресений преподобный Дейн дал нам читать восемнадцатый псалом: «Закон Господа совершен, укрепляет душу». Он смотрел добрыми глазами на каждого сидящего перед ним, несомненно веря в добродетельность своей паствы. После завершающих молитв мы двинулись к выходу. День выдался на редкость погожий, с нежным солнечным светом и легким ветерком, смягчающим утреннюю жару. Я застряла в толпе женщин и тут почувствовала неожиданный укол в спину, а потом в правую ягодицу. Я вскрикнула, обернулась и увидела Мерси. Ее руки были сложены на животе, лицо отсутствующее. Стоящая рядом с ней Фиби прыснула от смеха и зажала рот рукой. Мне хотелось повалить Мерси на землю и вырвать у нее украденную иголку, которой она меня и уколола. Я бросила на нее гневный взгляд и стала протискиваться сквозь толпу прихожан. Потом остановилась подождать Тома и Эндрю, а мама с плачущей Ханной на руках пошла вперед к повозке.
Вскоре во двор вышли Мерси и Фиби. Они перешептывались и бросали на меня злобные взгляды. Я отошла подальше от них, в тень деревьев, которые росли вокруг кладбища перед молитвенным домом. Они последовали за мной и нарочно встали так, чтобы я могла слышать их разговор.
— Тебе не кажется, что рыжие волосы уродуют девочку? — спросила Мерси. Фиби в ответ захихикала, а Мерси продолжала: — Я всегда так думала. Индейцы рыжую сразу убили бы, настолько уродливыми они считают рыжих.
Я скрестила руки на груди и сделала вид, будто ничего не слышала, но что-то в ее интонации заставило мое сердце учащенно забиться. Тут к Мерси подошла Мэри Лейси и сразу разобралась, кто хищник, а кто добыча, словно гончая, которая с опозданием включилась в погоню.
Мерси повернулась к Мэри и сказала:
— Мы тут с Фиби говорили, что рыжие такие уродины — им нет места на этом свете!
— Ты-то, Мерси, должна знать, что такое уродство, небось сама уродина, каких поискать, — сказала я не задумываясь, но тотчас поняла, что лучше мне было придержать язык.
Мэри с Фиби вначале посмотрели на Мерси, а потом без тени сочувствия на меня и стали ждать бури. Быстро обернувшись, Мерси увидела, что большинство прихожан расселось по своим фургонам, а от того места, где меня поджидали мои домочадцы, мы вчетвером стояли на довольно большом расстоянии. Она двинулась на меня, и, помня, с какой легкостью она повалила на землю Ричарда, я попятилась. На ее лице не было гнева, только полное безразличие, но тем не менее мне захотелось повернуться и броситься наутек, так как в этой отрешенности чувствовалась гораздо большая опасность, чем в сердитом взгляде или пыхтении. Я попыталась обойти их, но Мерси резко схватила меня за шиворот и бросила к себе на колени, удерживая за руки с такой силой, что я не могла вырваться. Для равновесия она оперлась своей широкой спиной о могильную плиту, а Мэри с Фиби встали рядышком, загородив нас своими юбками. Мерси нагнулась и укусила меня за ухо, не до крови, но очень больно.
— Только пикни, ухо откушу, — прошептала она.
Я не сомневалась, что она не только откусит мне ухо, но и проглотит его целиком.
— От тебя воняет, как от выгребной ямы! — крикнула я.
Она сжала меня еще сильнее и сказала подружкам:
— Вы с ней поосторожнее. Индейцы говорят, рыжие — ведьмы. Ее мать ведьма. Честное слово. Я слышала, как она заклинала молнию. И видела, как она переменила направление ветра, отведя пожар со своего поля на поля Генри Холта. И вылечила нагноение на вымени коровы быстрее, чем вы скажете слово «титька».
— Единственная ведьма в Андовере — это ты, — сказала я, пытаясь высвободиться.
Она сжала меня еще сильнее, так что заболели ребра и стало трудно дышать.
Мэри радостно подхватила:
— Тимоти Свон говорит, что Марта Кэрриер его сглазила, когда появилась в молитвенном доме в первый раз. С тех самых пор он недомогает.