Ричард, сильный и решительный, был настроен скорее умереть, чем признаться, поэтому шериф бросил Эндрю на пол и связал его так зверски, что у того на запястьях и на шее, там, где впивалась веревка, выступила кровь. Потом Ричард расскажет мне, что Эндрю плакал, как маленький ребенок, и умолял его развязать. Он все повторял и повторял, задыхаясь, когда веревка сдавливала горло: «Простите, простите, простите…» Именно страдания Эндрю, а не собственные заставили Ричарда сказать судьям все, что те хотели услышать.
Когда они снова привели моих братьев в общий зал молитвенного дома, Ричард сказал судьям, что и он, и Эндрю колдуны, но были таковыми совсем недолгое время. Когда его спросили, кто заставил их отвернуться от Господа, он сказал, что мать заставила их положить руки на книгу дьявола и поклясться ему в верности. Он назвал им имена других колдунов и ведьм, но все эти мужчины и женщины либо уже сидели в тюрьме, обвиненные в ведовстве, и ждали суда, либо их уже признали виновными и повесили. Эндрю не проронил ни слова, а только хватался за рубашку Ричарда, и шерифу Корвину с помощью еще одного человека с трудом удалось оторвать его от брата, когда на них надевали кандалы, чтобы отправить в салемскую тюрьму.
Когда ближе к вечеру возвратился отец и узнал, что Ричарда и Эндрю увезли, выражение его лица меня не на шутку испугало. Он стоял и смотрел в одну точку, и мне казалось, что камни, из которых был сложен очаг, не выдержат и треснут или что еле теплящиеся угли вспыхнут и запылают неукротимым огнем. Потом он выбежал во двор и метался там, рвал на себе волосы, в клочья изодрал шляпу. Я слышала, как он вслух строил дерзкие планы их спасения, но в конце концов вернулся в дом и сел за стол, свесив длинные руки между колен. Мы с Томом жались друг к дружке, как когда-то на Закатной скале в грозовую ночь, и ждали, когда отец вернется к нам из той мрачной пустыни отчаяния, в которой пребывал в последние минуты. Ханна, голодная и напуганная, плакала под столом, пока не уснула, зажав в руке кусок черствого кукурузного хлеба.
Наконец когда комната наполнилась вечерними сумерками, отец подозвал нас, поставил по обе стороны от себя и крепко прижал, отчего нам стало покойно. Впервые в жизни отец меня обнял и позволил моим слезам смешаться со своими. Утром мы проснулись вместе с солнцем, и отчаянная надежда поселилась в наших сердцах, когда мы приступили к летней жатве. Большая часть поля будет оставлена гнить на корню, так как нас теперь было только трое, чтобы жать, связывать в снопы и молотить пшеницу. Но мы шли плечо к плечу, туда и обратно по пыльным рядам. Рты от жары и нарастающего отчаяния были словно набиты ватой, руки ныли и дрожали от бесконечного махания косой, а глаза пересохли от вглядывания в линию горизонта в поисках неумолимо приближающейся тюремной повозки.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Июль — август 1692 года
Август считается месяцем бешеных собак, но мы увидели дворнягу, спешащую на юг по Бостонскому тракту в последние дни июля. С самого раннего утра мы с Томом вдвоем работали в амбаре. Отец отправился в долгий путь в Салем с мешком провизии, которой едва хватило бы на одного человека. А ее теперь нужно было делить на троих. Он стал уходить в разное время, боясь, что констебль следит за ним и приедет за нами в его отсутствие.
Мы все затянули пояса потуже, и чувство голода не покидало нас ни днем ни ночью. Жара иссушила реку Шаушин, превратив ее в маленький ручеек, из-за чего и пруд Бланчарда стал грязной ямой, а наш колодец высох, обнажив склизкие, поросшие мхом камни на дне. Мы убрали, какую смогли, пшеницу, и Том орудовал на сеновале, сбрасывая новую солому на подстилку скоту, а я молотила и веяла зерно. В изобилии в амбаре водились только мыши, и, несмотря на то что корова давала совсем мало молока, я вынуждена была наливать немного в блюдца для змей. Кошки давно разбежались из-за собаки. Я смотрела, как мыши бессовестно поедают зерно, и гадала, как мы переживем зиму без хлеба. Том затих на сеновале, хотя пылинки от только что сброшенной вниз соломы еще кружились в воздухе.