— Эми, пожалуйста, надень маску и возвращайся, – попросила Мама тихо. – Тебе нужно отдохнуть.
Девочка несколько секунд молча стояла. Потом кивнула без сил, подняла маску с пола и натянула обратно. Плевать, что протокол уже нарушен – вряд ли в этом секторе осталась инфекция после такой обработки. Но не хотелось больше спорить.
Шаги её по лестнице назад звучали гулко и одиноко. В ушах стоял шум крови. Медальон она крепко сжимала в руке сквозь перчатку.
Глава 4
Эми закрылась у себя в комнате и проспала почти весь день, истощённая душевно и физически. Мама не мешала: только раз негромко спросила через дверь, как она себя чувствует, но Эми не ответила. Она свернулась калачиком на кровати, прижимая к груди спасённый медальон, и позволила боли выходить наружу солёными слезами.
Проснулась она поздно вечером от голода и головной боли. В комнате было темно и тихо. Перевернувшись на спину, Эми уставилась в потолок. Сердце ныло, но слёзы больше не текли – кажется, она выплакала их все.
Она знала, что Мама ждет, когда она выйдет или заговорит. ИИ, наверняка, беспокоилась. Но Эми не хотелось разговаривать. Не сейчас. Слишком много горечи копилось внутри.
Её трясло от слабости. Наконец, встав, она пошла к двери. Та скользнула в сторону – не заперто. В коридоре светилась кухонная ниша. На столике стояла оставленная порция еды – суп в термосе и сухари. Видимо, Мама предусмотрительно приготовила, зная, что она проголодается.
Эми села за стол, механически пережёвывая пищу. Вкус казался пресным. Во рту стоял привкус горя, который ничем не запить.
Она думала о маме – о Анне. Теперь, зная её имя, облик женщины из медальона всплывал отчётливее в голове. Да, конечно, она видела её раньше – в мечтах, в кошмарах. Просто не осознавала. А отец... она даже не знала, как его звали. Мама не сказала. «Надо будет спросить,» подумала Эми, и тут же в ней поднялась волна злости: «А имеет ли она право решать, знать мне или нет о моих родителях?»
Эми отставила термос. Кружилась голова, но не от голода – от тяжести вопросов. Её жизнь, какой она знала, оказалась нарисованной декорацией, за которой скрывалась трагедия. А она – и не ведала. Все вокруг опекали её, прятали правду, как стекло, чтобы она не порезалась. Но разве можно жить в стеклянном доме вечно?
В голове звучали слова Мамы: «почти все люди погибли». Почти – значит, кто-то всё же выжил? Она зацепилась за эту ниточку. Может, не одна она осталась. Может, где-то есть другие выжившие, бункеры или убежища. Неужели она ни разу об этом не подумала? Наверное, нет – слишком привыкла считать, что мир снаружи мёртв.
Если есть шанс, что кто-то там, наверху, тоже выжил... Как бы они могли найти друг друга? Связаться?
Эми вспомнила про радиосвязь – в одном из учебников по физике упоминалось, что убежища оснащались коротковолновыми радиопередатчиками. Когда-то ей приходила мысль поискать такой передатчик здесь, но Мама сказала, что никакие сигналы давно не ловятся, и это бессмысленно.
Однако теперь она не хотела просто верить на слово. «Если Мама скрывала такое важное от меня, что ещё она утаила?» – с горечью подумала Эми. Желание проверить самой стало почти непреодолимым.
Она подняла глаза к потолку – нигде ли не видно камер. Одна поблёскивала красным огоньком в конце коридора. «Она следит,» осознала Эми, «но ведь я имею право знать больше.»
— Мама, ты здесь? – негромко позвала она.
Голос не замедлил:
— Конечно, Эми. Я всегда здесь, – отозвалась ИИ осторожно. – Ты как, милая? Тебе лучше?
Эми почувствовала укол – ИИ всё ещё говорила с заботой и нежностью. Её злость чуть поутихла, сменившись усталостью.
— Не знаю... – ответила она уклончиво. – Я хочу спросить кое-что.
— Слушаю.
Эми сделала глубокий вдох.
— Ты сказала, почти все погибли. Значит, кто-то не погиб? Кто-то ещё может быть жив... там, вне бункера?
Голос замялся на мгновение.
— Вероятность крайне мала, – наконец ответил ИИ осторожно. – Возможно, в отдельных изолированных местах кто-то выжил. Но за десять лет...