Машина затормозила и остановилась. Послышались звуки открываемых дверей, и раздались приглушённые голоса.
— Может, проверить девку? — спросил один.
— Что ей сделается? — раздражённый — второй. Я его узнала. Когда они меня схватили, он раздавал команды. Значит, это их главарь.
— Хер знает. Может, у неё там сотрясение мозга или задохнулась.
Второй ответил что-то, чего я не расслышала, но мужчины тут же рассмеялись. Шутят сволочи. Судорога воной прошла по телу. Мне не хватало воздуха, но изловчиться и стукнуть ногой в захлопнутую крышку багажника я не решилась. Привлеку их внимание, разозлю, и они убьют меня или ещё чего хуже.
Вдруг багажник открылся, и мне в лицо ударил свет от фонарика, включённого на мобильном телефоне. Я зажмурилась.
— Живая, — лишенным каких-либо эмоций голосом сказал мужчина.
Я открыла глаза. Фонарик теперь светил в сторону, и я тут же увидела пару синих глаз, устремлённых на меня. Я знала, что он прочитал на моем лице ужас, но ему было все равно. Так смотрят на вещь, причём на вещь, которая ничего не стоит.
В следующую секунду мужчина наклонился, а я инстинктивно вжалась в дно багажника.
— Не ссы, мелкая. Убивать я тебя не буду... пока, — криво усмехнулся он и пощупал веревки на моих запястьях, а потом и на лодыжках.
— Гром, может, ей попить или в туалет, — раздался откуда-то сбоку другой голос.
— Обойдётся, — возразил первый и снова захлопнул багажник.
— Далеко ещё ехать-то.
— Потерпит. Ещё не хватало, чтобы она сбежала по дороге.
Больше я ничего не слышала. Они сели в машину, врубили музыку и поехали дальше. На улице стемнело, и в багажник не проникало ни лучика света. Гроб на колесиках. Наверное, про это были детские страшилки?
Меня душила паника, и я начала всхлипывать. За что мне это? За что со мной так? Тот мужчина, которого второй бандит назвал Громом, он испугал меня до безумия. У него были абсолютно ледяные глаза. Ни капли жалости или сострадания. Такой перережет горло и не заметит.
Когда слезы иссякли, я попробовала сделать хоть что-то: повозила руками, заставляя немоту отступить; попыталась хоть как-то ослабить путы, но это оказалось безрезультатным; с ногами — то же самое. Эти ублюдки знали своё дело и связали меня так, что у меня даже не получилось хоть как-то лечь поудобнее. От бессилия я снова расплакалась, а потом пришло забвение, потому что машина подскочила на какой-то кочке, и я сильно приложилась головой, потеряв сознание.
Не знаю, сколько я пробыла в отключке, однако, когда я пришла в себя, ничего не изменилось. Я все еще была связана и все также находилась внутри запертого багажника машины. Я заставляла себя уснуть — ничего не выходило. Заставляла себя считать до десяти, до ста, до тысячи — лишь бы хоть чем-то занять голову и не думать о том, куда меня везут и что собираются делать.
Вдруг машина сбавила скорость, звуки вокруг изменились. Теперь колеса терлись не об обычное дорожное полотно, а ехали по чему-то более мягкому. Музыка стихла. Бандиты о чем-то переговаривались, но я ничего не могла разобрать. Вскоре машина остановилась, а ещё через пару минут багажник распахнулся.
Меня бесцеремонно выволокли наружу и, взвалив на плечо, понесли куда-то. Вокруг стало светлее. Видимо, включили уличные фонари. Лампу? Рассвело? В положении вниз головой, когда волосы закрывали обзор, я ничего не могла видеть. Но осознала, что вокруг лес: до меня доносились характерные звуки ночных птиц и одуряющий запах хвои. Меня внесли в дом и небрежно опустили на диван, с которого я тут же скатилась на пол: сидеть с завязанными за спиной руками было невозможно.
Мужчина, тот, которого звали Громом, присел рядом со мной на корточки и, резко задрав мое лицо за подбородок, сказал:
— Сейчас я отклею изоленту с твоего рта и развяжу руки, но ты будешь молчать, поняла меня? — Я кивнула. — Ещё раз повторяю — не орать. Не делай сама себе хуже, Милена Петровская, поняла?