Странное и ожидаемое признание — в любви или в чем? — шокировало и успокоило ответом на сокровенные и невозможные догадки. Именно таким, какой она хотела и не надеялась услышать.
Стряхивать морок расходящегося по всему телу тепла мучительно не хотелось.
— Да… — пробормотала она, зачарованно наблюдая, как меняются черты на свою беду приглянувшегося ей гондорского витязя. Становясь пугающе притягательными вопреки всему — она готова смотреть на них, не отрываясь и не думая ни о чем более, что бы он ни делал… даже самое страшное, даже то, о чем сказал Саруман. — Но ты же хочешь… превратить весь мир в выжженную пустыню, а я так люблю его… неискаженным.
Силмэриэль не услышала собственного голоса из-за нестерпимо громко застучавшего в ушах пульса. Она не могла это сказать… и не сказать тоже, слова сами собой сорвались со ставших чужими и непослушными губ. Несмотря на живущую в проклятых душах общую Тьму, они не одинаковы в самом важном, и это невозможно преодолеть. Больно сдавивший сердце малодушный страх рассыпался, как истлевшие оковы, под напором вдруг поднявшейся лихорадочной решимости — что бы ни случилось, она не отведет взгляд и увидит все.
Как тьма в любимых глазах перестанет быть обманчиво ласковой, наполнится неукротимым безжалостным пламенем, в котором сгорит весь мир… и она. Сейчас. Ну и пусть, она уже не боится. Но мягко удерживающие ее за подбородок пальцы не сжались обжигающим болью стальным кольцом, а лишь чуть дрогнули. Майа болезненно поморщился от промелькнувшего в ее глазах откровенного ужаса, и отвел взгляд в сторону, на отсвечивающие темно-синим с теневой стороны снеговые шапки.
— Кто тебе это сказал?
— Папа… — дрожащим от собирающихся пролиться слез голосом прошептала Силмэриэль. Щемяще неприятное чувство, что она чем-то обидела его, и подвела отца, не сумев промолчать, лишило ее остатков самообладания. — Ай, что это!
Глухой удар, словно в подземных мастерских прогремел взрыв, или вызывающая землетрясения древняя сила пробудилась в корнях Мглистых гор, сотряс башню до основания, чуть не сбросив ее с закачавшейся под ногами площадки.
— Твой папа, — сквозь зубы произнес неБоромир прямо ей в ухо, крепко прижимая к себе, — плохо обращался с тобой, занимает твою любимую башню и слишком много себе позволяет. Ты как-то хотела… сбросить его отсюда.
— Нет… не убивай его! — вскрикнула Силмэриэль, с ужасом и восхищением заглядывая в пронизанную не таким чужим и страшным, как она боялась, пламенем тьму до предела расширившихся зрачков. — Пожалуйста!
Страх за отца смешался с прилившим томительно-сладким жаром к щекам восторгом… он хочет позаботиться о ней, только слишком жестоко и кровожадно. Бедный папа… она уже простила его и совсем не желает лишить телесной оболочки и принадлежащих по праву владений.
— Почему? Тебе жаль его? — откровенное недоумение почти полностью погасило опасное пламя… или ее прикосновения. Желая во что бы то ни стало спасти Сарумана от скоропостижного развоплощения, Силмэриэль приподнялась на цыпочки, ближе к гневно поджатым губам, и на миг задержав ладони на груди, скользнула вниз легкими щекочущими движениями, забираясь под одежду.
— Да… не делай ему ничего плохого! — Силмэриэль прикусила губы и замерла, незаметно для себя зайдя слишком далеко в невинных ласках. — Пожалуйста, обещай мне.
— Ладно! — Пальцы непроизвольно сжались чуть сильнее, чем нужно.
Легкое и быстрое согласие удивило ее, озарив потемневший от зашедшего за тучи солнца мир радостным облегчением.
— Посмотри, как красиво… то, что папа ещё не испортил своими мастерскими. Ну, посмотри же! Да не сюда… — Силмэриэль отстранилась и обняла его сзади, все-таки заставив развернуться и посмотреть на позолоченные заходящим солнцем вершины.
— Я правда хотел сделать то, о чем сказал Саруман… очень давно. Этот мир не казался мне таким прекрасным, как тебе.
— А сейчас?
— В нем стало больше хорошего. — Без особого интереса, но и без отвращения скользнув взглядом по начавшей темнеть степи, неБоромир зажмурился от прикосновений вновь осмелевших пальцев. Как ей надоело называть его этим дурацким именем, когда он все-таки сказал ей настоящее. — В этом человеческом теле и после… я потом тебе расскажу, чего. — Улыбка сползла с лица майа и заполняющая глаза тьма на миг стала холодно-непроницаемой, как мрак под капюшонами назгулов. — Хотя не стоит, тебе не будет интересно — все по-другому.
— А ты мечтала сжечь деревни коневодов… совсем ещё недавно.
— Да. — Силмэриэль задрожала от вдруг почувствовавшегося промозглого осеннего холода. — Они так…
Невыносимо наслаждались радостями смертной жизни… и любовью. Невозможно объяснить… тому, кому этого не нужно.
— Ты не понимаешь! — Так хотелось верить, что тоска одиночества и отчуждения от поглощенного более важными делами отца и равнодушно-раболепного слуги навсегда остались в прошлом, но…
— Понимаю… — Майа рывком развернул ее лицом к себе и прижался губами к запястью, заглядывая в глаза. — Эти аданы раздражали тебя, и еще раздражают. Я хотел уничтожить не мною созданный мир, как ты роханские деревни.
— Ты тоже чувствовал это? Они уже не раздражают меня… почти.
Не дожидаясь ответа — она ощутила его без слов от успокаивающе-теплого соприкосновения осанвэ — Силмэриэль прислонилась к каменному крылу, прикрыв глаза. Саруман использовал венчающую Ортханк смотровую площадку для наблюдения за звездами и обдумывания великих планов, а она для мечтаний о любви, и чем-то большем, невыразимом словами… таком, как сейчас. Сделать это здесь будет правильно, и хорошо… если только отец не придет.
— Знаешь, что это значит? Что мы должны жить долго и счастливо, как… — Силмэриэль закрыла глаза, растворяясь в томительно-сладких ощущениях. Может быть, он больше не поцелует ее в этой жизни… а другой не будет. Если кто-нибудь из них умрет, или его чувства к ней пройдут. Чрезмерное идеальное счастье не могло достаться ей навсегда и просто так, она его не заслужила.
— Как в твоей человеческой сказке? — Он правда воспринял ее слова всерьез, ответив без тени насмешки и презрения к аданам, или очень хорошо притворился? Не важно… холод осеннего вечера без всякой магии сменился влажным теплом летней ночи, каменное крыло оказалось совершенно не жестким.
— Да, и завести много детей, в конце всегда так было. Отец очень ругался, что капитан стражников рассказывает мне глупости.
— Прямо сейчас? — По летнему тёплый ветерок коснулся полуобнажённой груди, горячие ладони скользнули вверх по бёдрам и легко приподняли ее, заставив задрожать от до боли острых ощущений.
— Когда ты вернешься. Ты же… может быть, лучше останешься здесь?
Не дождавшись или не расслышав ответа, Силмэриэль широко открыла глаза от все еще непривычного и неожиданного ощущения. Папа расстроится от такого использования его смотровой площадки, и его приемной дочери, а она всегда знала, что это особенное место — счастливое и созданное специально для нее.
***
— Энтам нет дела до вашей войны, маг! Как и тебе самому… на самом деле.
Гэндальф поморщился, как от отравляющей жизнь смертным зубной боли, плотнее кутаясь в поношенный серый плащ. Грубая колючая ткань почти не спасала от мертвяще-промозглой сырости древнего леса. Обманывать и убеждать, искусно играя словами, затрагивать тайные слабые струны в сердцах у Сарумана получалось намного лучше. Только вряд ли бывший глава Белого Совета станет убеждать энтов разрушить свою собственную крепость.
Серый маг искоса взглянул на смутно виднеющуюся вдали черную стрелу Ортханка. В почти не пропускающем свет и воздух переплетении ветвей леса Фангорн видеть дальше, чем на пару шагов вперед, не получалось, и, поднявшись на пологую возвышенность, позволившую увидеть чистое небо и глубоко вздохнуть, Гэндальф испытал несказанное облегчение.