— Ты был не прав, когда сказал, что ничего не изменится. Потому что уже изменилось. И что бы ты ни говорил и ни делал, как прежде уже не будет.
— Красиво говоришь, дорогая женушка, — усмехается Стас. — Но, когда Назар явится к отцу за ответами, будь готова, что спросит отец потом с тебя. И цена будет высока. Сама знаешь.
Он о Марусе.
— И ты позволишь этому случиться? Позволишь лишить ребёнка матери? — Стас молчит, и я взрываюсь. Бью ладошками в его грудь и, уже не сдерживая слёз, кричу на него: — Ты такой же, как твой отец! Ты о Марусе подумал?
Стас перехватывает мои запястья и больно сжимает.
— Да я только и делаю, что думаю о ней. Я для Маруси отец, Лиза. Как бы тебе ни хотелось об этом забыть. Вот скажи, зачем ты всё разрушила? Зачем?
Но я молчу.
А что мне сказать ему? Что бы я ни сказала, он не поймёт и не примет.
В семье Лунеговых так называемая ложь во благо была прочным фундаментом. Мы лгали всем, что Маруся дочь Стаса, что мы настоящая дружная семья, что мы счастливы и что Назар сам захотел жить за границей. И этой “идеальной” картинкой мы жили не один год, пока глава семьи Александр Владимирович строил свою политическую карьеру в нашем регионе. Лунегов-старший всегда боялся того, что правда когда-нибудь вылезет и нанесёт урон его репутации.
Глава семейства так трясся над своей публичной жизнью, что, когда я пришла к нему, будучи беременной от Назара, и слёзно умоляла вернуть его сына, он даже слышать ничего не захотел. Тогда он не придумал ничего лучше, чем привязать меня к их семье браком со вторым сыном.
Вот так я оказалась в семье Лунеговых. Беременная и с заведённым на меня уголовным делом. Теперь пятно семьи было всегда на виду, под контролем. Ну ещё бы, в семье живет уголовница.
— Нельзя разрушить то, чего не было, Стас.
Муж трёт переносицу и зажмуривается, будто это может помочь. Но уже ничто не сможет помочь нам. Нас больше нет.
— Ты ошибаешься, — вскидывает на меня покрасневшие глаза. — У нас была семья.
— Какая семья? Это была иллюзия.
— Не для меня, — обречённо произносит. — Я люблю тебя и Марусю.
Качаю головой. Даже если Назар не захочет признать дочь, со Стасом я больше не буду — не могу. А Маруся потом всё поймет. Обязательно. Тем более осталась всего пара месяцев до завершения моего условного срока. Найду новую работу, получу диплом. Всё у нас с дочкой будет хорошо.
— Стас, я не прошу перестать её любить. Она тоже к тебе привязана, но ты же понимаешь, что она не твоя и пора отпустить нас. У тебя должны быть свои дети.
— Лиза…
— Сходи за Марусей. Я хочу уехать, не могу больше оставаться в этом доме.
— Если отец…
— Ты его остановишь! — не даю закончить фразу. — Ты сделаешь всё, чтобы Маруся осталась со мной. Ты мне тоже должен, не забывай.
— Я не смогу, Лиз.
— Не будь тряпкой, Стас! Сколько уже можно потакать Александру Владимировичу? Он только и делает, что вьёт веревки из всех нас. И только ему от этого хорошо. И не говори, что тебя всё устраивает.
— А если это так?
— Тогда мне тебя жаль, Стас.
— Себя пожалей, — бросает зло и, резко развернувшись, идёт на выход. — Через пять минут будь у главных ворот. Я за дочерью.
Я провожаю его прямую спину и выдыхаю. Мыслей куча, не могу поймать ни одну. Впереди меня ждёт неизвестность, но я не боюсь. Я наконец-то ощущаю, что начала жить. Возможно, будет чертовски сложно, но мы с Марусей справимся.
Когда подхожу к главным воротам, Стас как раз выходит с Марусей на руках. Дочка улыбается и машет мне ладошкой, отвечаю ей улыбкой.
— Мама, дедушка передавал тебе привет, — сообщает моё солнышко, когда мы втроём располагаемся в салоне автомобиля. — Я ему от тебя тоже передала.
— Умница. Спасибо.
Дочка, довольная собой, улыбается.
До дома доезжаем в молчании, не считая болтовни Маруси. Она тараторит, не закрывая свой маленький ротик. Рассказывает обо всём, что видит, что было в садике, какие ей больше всего нравятся связки в гимнастике.
Стас тормозит перед шлагбаумом и поворачивает голову в мою сторону.
— Не ждите меня сегодня.
Он поедет к ней. Своей девице, с которой обещал завязать. Он не говорит прямо, но я знаю, что это так. И мне… по фиг.
Равнодушие — самое ужасное чувство. Если вы ничего не чувствуете, значит это оно самое. Равнодушие по большей части равно отсутствию чувств и каких-либо эмоций. Это значит, что чувств не осталось. Никаких. Вот если бы была хоть ненависть… но ничего же.
— Хорошо, — киваю, после чего выхожу из машины, отстёгиваю ремни у Маруси. — Завтра мы к моим.