Он встал, вздохнул еще раз, выпил коньяку, почти не разбавив его содовой, и принялся задумчиво жевать гвоздичку. В душе у него теплилась надежда, что, может быть, Джорджи все-таки не придет — душевный покой более чем возместил бы утрату не очень ценного издания довольно посредственного перевода.
Размышления Джорджи, хотя заметно менее длинные и не столь эрудированные, также были сугубо благоразумными. Но она пребывала в странном состоянии духа. События последних недель, бесспорно, явились для нее большим потрясением, но встряска эта пробудила ее к некоему подобию живой жизни. С изумлением она осознала, что все время, пока эти отвратительные ужасы творились и с ней и вокруг нее, она ни разу не испытала скуки. Унылая Джорджи, неохотно и вяло ездившая на велосипеде в Криктон и обратно, почти изгладилась из ее памяти. Теперь все время занятая новыми мыслями, планами, эмоциями она в почти счастливом смятении буквально не чувствовала земли у себя под ногами. Что-то все время происходит — и будет происходить. Своих девочек-скаутов она совсем забросила.
Тем не менее ее больно ранило и напугало нежданное открытие, что под внешним декорумом семейного и общинного существования прячется вязкая тина темных желаний, затхлых интриг и бесцельной злобы. Какие свиньи — мужчины! Какие омерзительные свиньи! Их ничто не интересует, кроме… нет, даже наедине с собой Джорджи не хотела уточнять, кроме чего именно. А женщин они просто презирают. И обходятся с женщинами самым жутким образом. Взять хоть бедняжку Лиззи! И Джорджи при мысли о бедняжке Лиззи пробудила в себе праведный гнев. Либо они сухие, сдержанные и эгоистичные, как мистер Каррингтон. Либо, как Реджи (Джорджи мысленно уже называла мистера Перфлита «Реджи», что исполнило бы его самыми дурными предчувствиями, стань это обстоятельство ему известным), они фривольны, чувственны и уклончивы, без малейшего понятия о том, в чем заключается истинное и прочное счастье. Либо… но тут Джорджи пришлось прервать перечень мужских недостатков, ибо в запасе ни одного конкретного примера у нее не осталось. И потому она вновь принялась разбирать особенности мужского поведения вообще и поведения Реджи в частности.
В одном она была уверена твердо: никогда и ни за что не допустит она повторения того, что произошло один-единственный раз по какой-то необъяснимой случайности. Это было дурно, это было унизительно, это было… Джорджи строго запретила себе думать об этом. Дурно, унизительно… и, словно грезя наяву, она вновь пережила все, что произошло. Конечно, будь для Реджи это серьезно… если бы только! Как жутко счастливы могли бы они быть! Поселились бы в его нынешнем доме после возвращения из-за границы, где они экономно проведут свой… Так удобно — она сможет каждый день навещать папу и маму. А от этого его грубого молчальника-слуги они избавятся и наймут хорошую горничную открывать двери и прислуживать за столом, когда они будут устраивать званые чаепития или небольшие обеды, — во всем, что касается приема гостей, она сумеет многое перенять у Марджи. И хозяйство она возьмет целиком на себя — и лавочников, и сад, чтобы Реджи, ни о чем не заботясь, мог бы читать, и читать, и читать. А она приглядит, чтобы пыль с книг стиралась, как следует, и составит каталог — тогда он сможет найти любую нужную книгу сразу. Исткортов они принимать не будут, но она заставит Реджи быть вежливым с сэром Хоресом и мистером Крейги — ведь в конце-то концов наш долг быть внимательными к людям и делать жизнь друг друга приятнее! «Нет, сэр Хорес! — Она вообразила, как говорит это, одетая в строгое, но элегантное вечернее платье. — Нет, мой муж сам не танцует, но я знаю, ему приятно, если я танцую, а уж тем более с таким старинным нашим другом, как вы!» И конечно, сэр Хорес пригласит нас пострелять с ним фазанов, и Реджи будет в восторге. Какой мужчина не придет в восторг от такого приглашения? А если она будет вести дом очень, очень экономно, быть может, им удастся завести пару приличных гунтеров. В душе Реджи, разумеется, завзятый любитель охоты и лисьей травли. Это же у каждого англичанина в крови…