Разговор завязывался с трудом. Перфлит, хлопоча, чтобы заполнить зияния, отыскал для нее подушку, которая была ей не нужна, и осведомился, не выпьет ли она чего-нибудь. Коньяку? Нет? Хереса или портвейна? Нет? Рюмочку бенедиктина? Так, может быть, коктейль? Нет? Чая он не предложил, а Джорджи так жаждала своей привычной чашки чая! (Что Керзон днем в среду отсутствует, ей известно не было.) Но она взяла предложенную большую турецкую папиросу, и, сидя в креслах друг напротив друга, они силились поддерживать разговор. Джорджи особенно остро ощущала, что для Реджи все это несерьезно. И тем не менее…
И тем не менее лед постепенно таял. Почти собачья инстинктивная подозрительность, которой было отмечено начало этой их встречи, когда они, так сказать, обнюхивались, вздыбив загривки, бегая глазами, беззвучно порыкивая и бессмысленно виляя хвостами, сменилась почти дружеской теплотой. Мистер Перфлит выпил хересу, Джорджи передумала и тоже выпила хересу. Вскоре ее покрасневшие щеки, заблестевшие глаза и необычная словоохотливость засвидетельствовали, что пить вино она не привыкла, особенно днем. Мистер Перфлит выпил еще хересу. Джорджи почувствовала, что в Реджи, хотя он и несерьезен, есть что-то очень милое, даже обаятельное. Но, разумеется, вновь терпеть унижения она не собирается. Это твердо. А Перфлит? Он не мог не заметить с законной гордостью, насколько эта девица переменилась к лучшему, соприкоснувшись с подлинной интеллигентностью, — она ведь словно все по-настоящему понимает и соглашается с ним! И право, без шляпы, спиной к свету она недурна, очень-очень недурна. Вновь он одобрил ее формы — во всем, что относилось к значимым женским формам, мистер Перфлит был отнюдь не кубистом. Но, конечно, никаких связывающих альянсов, никаких, так сказать, бесплодных усилий любви. И все же… И все же…
И все же каким-то образом — абсолютно неясно, почему и как — Бутчер и Ланг были низведены до статуса Галеотто. Каким-то образом — почему? как? — мистер Перфлит вдруг обнаружил, что закрыл окно, опустил штору, и сарайное унижение повторилось, но полнее и много удобнее в покойном его кресле. Ангел-хранитель вмешиваться не стал — возможно, у него, как у Керзона, был выходной. А изящно раскинувшаяся среди нимф над камином мистера Перфлита Диана кисти Буше (предположительно) с аппетитно розовыми округлостями улыбалась и взмахивала легким серебряным луком, словно приветствуя Торжество Целомудрия. Багряные головни в камине дышали сочувственным теплом и внезапно рассыпались в экстазе ярких искр.
Наступила неизбежная пауза, переход от прилива к отливу — волна откатывалась, и галька тоскливо шуршала, точно вздохи угасающего желания. А вернее, подумал мистер Перфлит, точно пересыпающиеся горошины в бычьем пузыре на палке шута. Он был ошеломлен собственной глупостью и покорностью, с какой позволял себя эксплуатировать. Почему он разрешил альтруизму взять верх над благоразумием? Почему подал столь опасную милостыню? Почему по-дурацки поднял «Веселого Роджера» над мирным и невзрачным суденышком? «Помрачение рассудка!» — пробормотал он про себя и несколько раз повторил эту формулу, как заклинание, способное стереть случившееся, во мгновение ока перенести Джорджи с его колен к ней в комнату так, словно ничего не произошло и ему нечего опасаться. К несчастью, заклинание не подействовало. Джорджи не унеслась по воздуху, и он начал ощущать ее вес — непривычное и даже болезненное давление на бедра и голени. Его ягодичные мышцы слегка подрагивали от утомления, от нервности, от истощающей пустоты, когда даешь, ничего взамен не получая. Ситуация и смешная и противная. Нет, нет, больше — ни за что! Сколько же она весит? Десять стоунов? Одиннадцать? Тонну? Да встанешь ли ты наконец, черт подери! Он скосился на ее лицо. Джорджи словно бы уснула. Веки ее были плотно сомкнуты, щеки пылали румянцем, губы приоткрылись, нос выглядел огромным и просто уродливым на столь близком расстоянии и в подобный момент. Из запасников памяти мистера Перфлита вырвались строки Хейвуда: «Когда б содеянное мы могли разделать!»