Так и есть – следы волчьи с той поры часто кружили по околице, да только в избу Стоян больше не захаживал. Видать, опасался брата.
***
Сверкал, искрился на солнце снег, будто кто щедрой рукой каменьев самоцветных рассыпал. Да известно ж кто! Вольх, как узнал правду про то, что его братья со змеиным народом утворили, так уж старался свою гостью порадовать: то чудными узорами окошко поутру распишет, то мороз с вечера чуть приспустит, туманом дохнёт, а в ночь поддаст холоду – и поутру весь лес, словно невеста, в кружевную фату одет. Опекал Лелю лесничий, будто отца с матерью заменить старался. Да кого там заменишь? Матери Леля и не знала совсем, а Полоз... Змей – он и есть змей. Дочке с рук своевольства не спускал. Уж сколько мавок подманил да под землю утянул за то, что в хороводы свои Лелю сманивали! А как узнал, с кем дочь при свете месяца милуется, так и вовсе лютовать начал – даже сельские забоялись далеко в лес хаживать. Лелю в три кольца держал с вечера до утра, чтоб не сбежала. Не удержал. Как дохнули холодом серые тучи, потянулись птичьи караваны на юг вслед за солнышком, так ослабил хватку Полоз – вся родня собираться стала, сплетаться в единый клубок у корней старого дуба. Ускользнула Леля с лесом до весны попрощаться. Весь день бегала по знакомым полянам, всё надеялась углядеть милое лицо, да не там искала... Сорока на хвосте принесла тревожную весть, да ворона присев на старый пень прокаркала-подтвердила. Побежала-полетела Леля домой, не веря ещё. Не может такого быть! Обознались птицы! Нарочно неправду сказали!
Запах гари стался по земле, забивался в ноздри, душил. Но хуже него было то, что глаза увидели: нет больше старого дуба. Нет гнезда змеиного – только чернота кругом. Чернота и тот, кого бегала-искала, тоже тут. Золотые кудри потемнели от копоти, а глаза, что ещё недавно глядели на неё, на Лелю так ласково, теперь пустые, суровые. И руки, что, обнимали её жарко, теперь рукоять меча сжимают. Уверенно ходит по выжженной поляне, по-хозяйски, добивая тех, кто из огня вывернулся.
«За что?!» – хотела крикнуть, побежать Леля, да слова забили рот гнилой листвой – не выплюнуть. А земля за босые ноги ухватила, куст шиповника в подол вцепился, не пуская, ива сверху волосами своими укрыла, спасая от беды девицу. И только дуб стонал, когда огонь дожирал тело его могучее.
Упала Леля, да так и лежала, вжавшись в землю. А та обняла её, заглушила рыдания, ковром из листьев укрыла, схоронила от чужого глаза. Сколько она так пролежала – змейка не знала. Очнулась, как синицы над головой звенеть стали. Ищет её Яр. Весь лес почти обыскал. Бежать надо! Поднялась Леля, отряхнула с себя листву и подалась на север, туда, где владения чужие, незнакомые. Ноги сами бежали, а глаза вперёд глядели, даже дороги не видя. Перед взором лишь чернота одна. Выжгло этим огнём всю любовь из сердца. Думала, что выжгло...
***
Стайка воробьёв с шумом вспорхнула, ссыпая снег с раскидистого куста боярышника. Леля шла от ручья, весело щурясь от слепящего глаза солнца, да придерживая рукой коромысло, чтоб не качалось на плече. Но вёдра так и норовили выплеснуть на неё последние лесные сплетни, что от ручья узнали – вот болтушки!
Ещё не дошла она до избы, а уже знала, что белки шишками обстреляли Матрёну, когда та за хворостом в лес явилась, а синицы со снегирями наперегонки летали от села до крайней берёзы и обратно, а Яр покинул сосновый бор и в Длинный Лог приехал. Говорят, свататься. Да только кто ж зимой-то сватается? Ну, ему виднее, летом у ловчего дел и без того хватает...
Споткнулась Леля, закачались-заохали вёдра, расплескали воду вместе со сплетнями.
В избу вбежала растерянная, метнулась туда-сюда. Да что ж такое с ней делается-то? Он же родню её! Их всех! Огнём! А она...
Опустилась на лавку, стиснула руками голову, глаза закрыла. То ли было всё, то ли во сне привиделось. И хотелось бы забыть, да память всё равно услужливо подсовывает, как они впервые с Яром встретились, когда сокол чуть не схватил змейку, пригревшуюся на солнышке. А вот он показывает Леле земляничную поляну. И полные горсти ягод, спелых, сладких – ешь прямо с ладони... А как-то лунной ночью не спалось юной змейке, выскользнула она из норы, убежала купаться к речным мавкам – те её давно зазывали. Да вот только мавок в ту пору уже не встретила на реке. А повстречала того, от чьих жарких признаний забыла все змеевы наставления...