— Неужели он уничтожил целую деревню только из-за того, что мать могла упомянуть при ком-нибудь его имя?
— Он знал, что случится, если я обнаружу правду. Он распустил слух, будто все умерли от чумы, и сжег деревню якобы для того, чтобы не допустить распространения заразы. Я уже говорил, что не поверил ему. Да, Влад всегда был патологическим лжецом, но поразительно неумелым.
— Все остальные ему поверили.
— Нет, сочли, что разумнее не задавать вопросов, — поправил Мирча. — Однако я начал расследование и выяснил, что где-то остался ребенок. Но прошло уже много лет, Влад перебил почти всех, кто мог бы рассказать какие-нибудь подробности. Я столкнулся с той же проблемой, с какой пыталась справиться твоя мать, — понятия не имел, где тебя искать.
— Странно, что ты вообще захотел меня найти.
«Ведь папенька должен был понимать, что я такое, догадываться, что я все равно не обрадовалась бы его появлению, даже если бы оказалась кровожадным психом».
— Comoara mea...(дорогая моя)
— Не называй меня так! — Я издала придушенный рык, но хотя бы глаза остались сухими.
Мирча притянул меня к себе. Мягкая кожа его пиджака показалась мне гладкой, как масло, прикосновение пальцев к лицу было нежным.
— А почему нет? Ты и есть мое самое большое сокровище, Дорина. — В мягком теноре были мед, солнечный свет и такая искренность, что я почти поверила. — И всегда оставалась им.
Мирча мог бы уговорить солнце не всходить, но ему не удалось сбить меня с мысли.
— Как же ты меня нашел?
— Это не я. Не успел я приступить к поискам, как ты сама меня нашла.
— Поенари!.. — Так, значит, сон был правдивым.
— Да. Ты каким-то образом проникла в замок, всегда считавшийся неприступным, намереваясь убить того, кого объявила виновным в смерти Елены.
В памяти шевельнулось что-то, похожее на занозу.
— Елена.
— Да. Ее назвали в честь Елены Троянской.
— Я ее не помню.
«Ни черт лица, ни голоса. Ничего».
Мои воспоминания всегда были четкими, словно вырезанными бритвой, но только не о ней. Мне удавалось наскрести в памяти лишь разрозненные обломки, причем не случайно.
— Ты и эти воспоминания украл?
— Дорина...
— Не лги мне! Только не сейчас. Ты изменил мои воспоминания. — Это было единственное разумное объяснение.
— Потому что не хотел потерять вас обеих. Ты твердо вознамерилась уничтожить убийцу матери, нашла на пожарище нож с семейным гербом. Влад потом рассказал мне, что, наверное, обронил его, когда на него набросился отчаявшийся крестьянин. Он тогда не заметил пропажи, но этой улики оказалось довольно.
Вглядываться в полуразмытые образы было все равно что совать в мозг ледяные пальцы, но я не оставляла попыток, не хотела, чтобы он рассказывал, должна была вспомнить сама.
— Я просто чего-то не поняла. А люди сейчас же подтвердили, что нож принадлежит воеводе. — Это было не просто звание, а титул местного правителя.
Я рассудила, что моим отцом должен быть Дракула. Ведь цыгане говорили мне, что он был сыном старого воеводы. Поэтому я и отправилась мстить, но вместо Драко нашла Мирчу.
— Ты был тогда почти мертв. Почему?
— Влад знал, что его рассказ меня не одурачил, что я пытаюсь выяснить правду. Он опасался, не упустил ли какую-нибудь важную деталь, и решил нанести удар первым, не дожидаясь, пока это сделаю я. Однако братец побоялся открыто выступить против меня, поскольку знал, что может проиграть. Он нанял убийц, которые обнаружили, что я несколько... живучей, чем они ожидали.
— Почему же ты не убил Драко и даже защищал его, когда узнал от меня достаточно, чтобы восстановить всю картину, убедился во всем?
Нежная рука коснулась моих волос. Прикосновение было таким же легким, как поцелуй ветра, мягким и бесконечно приятным. Однако вслед за ним пришло спокойное умиротворение. Я сопротивлялась изо всех сил, чтобы не потерять себя.
— Я же объяснял тебе, Дорина. Смерть была бы просто нелепо мягким наказанием за его преступления. Тысячи людей погибли, умерли для того, чтобы он мог накопить силу и удержать ее в себе. Те времена были кровавыми. Некоторые из тех, кого убил Влад, действительно заслуживали смерти, но не все. Далеко не все. И точно не она.
— Ты посадил его под замок? Если смерть была для него недостаточно суровым наказанием, то чем оказалось заключение?
— Дело не только в том, чтобы найти что-то достаточное. Справедливость требовала, чтобы он был казнен за каждую свою жертву, но как можно убить больше, чем один раз?
Я подумала о Джонатане и Луи Сезаре, но ничего не сказала.
— Не понимаю, как любое заточение может быть хуже смерти.