Мне хотелось крикнуть ей, чтобы она бежала оттуда, не оглядываясь, но я знала, что ничего из этого не получится. Девочка меня не услышит, а если мои слова и донесутся до нее, то она слишком упряма, чтобы послушаться.
«И тогда, и сейчас», — подумала я, следя за тем, как маленькая фигурка приближалась к двум огромным собакам.
Два косматых серых зверя были наполовину волками, дикими, плохо прирученными тварями, которые отпугивали чужаков и оставались в таборе только потому, что здесь получали больше пищи, чем могли бы промыслить самостоятельно. Они нисколько не напоминали домашних животных, но девочке никогда не приходило в голову, что псы опасны.
Обычно собаки, какими бы дикими они ни были, не кусают руку, которая их кормит. Однако Дурик, названный так, поскольку у него с самого начала было не все в порядке с головой, грыз сейчас нечто, весьма похожее на человеческую конечность. Баро, его огромная подруга, тоже держала в пасти добычу. В лучах раннего утреннего солнца было отчетливо видно, что это голова пожилого бородатого мужчины.
Девочка закричала, узнав Циноро, вожака их kumpania, которым сейчас завтракали собаки. Она вопила довольно долго, прежде чем поняла, что никто не выскакивал из пестрых кибиток, разбросанных по небольшой поляне. Крик ребенка мог бы услышать даже глухой, не говоря уже о людях, привыкших мгновенно реагировать на любой сигнал тревоги. Девочка должна бы была сразу понять, отчего никто к ней не бежит. Ее обоняние было достаточно тонким, чтобы она, не забираясь внутрь, могла ощутить скверный запах крови и фекалий, исходящий от кибиток. Только вот малышка сейчас плохо соображала, точнее, не воспринимала вообще ничего, потому что ударилась в панику, когда поняла, что здесь нет никого, ни одной живой души.
Девочка помчалась к ближайшей кибитке, одной из самых больших, поскольку она принадлежала Любичке, chovexani клана, которую сильно уважали за ее магические способности. Но бедняжке сейчас же стало ясно, что магия на этот раз ничем не помогла этой женщине. Девочка уставилась на искалеченное тело самой сильной личности из всех известных ей, и ее пробрала дрожь.
Ребенку стало страшно не только из-за того, что убийца колдуньи мог вернуться и расправиться с ней самой. Накануне Любичка накричала на нее из-за любимой блузки, порвавшейся при стирке. Теперь у девочки не было никакой надежды вымолить у ведьмы прощение. Ей казалось, что нет ничего страшнее, если душа кого-то могущественного переселяется в иной мир, затаив на тебя зло. Любичка могла бы отправить в мир живых сильного mulo, мстительного духа, который разыскал бы всех, кто обидел ведьму при жизни.
Спотыкаясь, девочка выбралась по лесенке из кибитки Любички и в ужасе огляделась по сторонам, высматривая мстительного mulo, после чего ее охватило смятение. Она принялась спешно отдергивать пологи повозок, но во всех лежали лишь мертвые тела. Лихорадочный осмотр утвердил ее в мысли, что в живых из всей kumpania осталась только она сама и собаки. Девочка в изнеможении упала рядом с костром, заливаясь слезами и дрожа от потрясения. Даже потом, когда она с присущей ей быстротой восстановила силы и немного успокоилась, ей не пришло в голову умыться или, например, поискать ценные вещи. Она была уже достаточно взрослой, чтобы знать, как полагается поступать с мертвецами. Кроме нее здесь некому было провести обряд.
Я смотрела, как она копала посреди поляны яму и стаскивала в нее покойников, завернув каждого в одеяло, чтобы случайно не коснуться мертвого тела и не стать таптё, нечистой. Мертвецов полагалось одевать в лучшую одежду, но на телах было слишком много крови, а некоторые вообще оказались разорванными на части, поэтому девочка не представляла, как придать им достойный вид. Она перенесла всех мертвецов в яму и навалила поверх оставшуюся одежду, драгоценности, инструменты, лучшие столовые приборы, как того требовала традиция. Пчелиного воска для ноздрей, который не давал злым духам войти в тело, у девочки не было, но она рассудила, что на мертвецах слишком много ран и вряд ли какой-нибудь дух сочтет такие тела полезными для себя.