Её взгляд скользнул по толстой тетради цвета олова, в которую Кристиан записывал все свои наблюдения – сны, научные термины, мимолётные стихи, обрывки прозы, тягучей, что вакса, - и перешёл на самого юношу; было в этом взгляде нечто тайное, неуловимое, столь же пугающее, сколь и обнадёживающее; любопытство? влюблённость? насмешка?
Поначалу Кристиана эти взгляды пугали, волновали до ужаса, но вскоре он приноровился к чужому интересу и стал отвечать сокурснице столь же неуловимыми посланиями взора – вот, к примеру, он изучает химическую таблицу за её головой, хотя на самом деле смотрит в нежное перламутровое лицо, исследует его изгибы, надземную симметрию; так же и она – обязательно делала вид, что смотрит не напрямую, однако Кристиан понимал: взгляд посвящён исключительно ему – и никому больше.
Он чувствовал превосходство подобного – скрытого! - общения над общением привычным – и знал, конечно же, что дочь высокопоставленного чиновника вряд ли захочет связать свою жизнь с жалким поэтом, выбравшим не славную дорогу предков – те были выдающимися защитниками отечества, - но никчёмное, мало кем уважаемое за пределами Минорты ремесло слова.
Герда же, судя по всему, думала иначе.
Она пригласила его на прогулку тёмным вечером осени, когда облака сгрудились в небе излишне напористо и выдавили дождь, хрупкий дождь, прошедши зазря вдоль садовых аллей, испещрённых памятниками и скульптурами.
В подобные часы Луа казался фантастическим городом: столица Минорты; интеллектуальное и культурное сердце архипелага, вместившее в себя миллион отъявленных умников и умниц; облако нежности, непривычно выглядящее в соседстве с отвратительной Империей и трагически небезопасной Унцалой; рукотворное чудо, обречённое, как выяснилось позднее, на пышнейшую трагедию.
Поначалу Кристиан не понимал устремлений Герды: она смотрела в землю, кротко улыбалась собственным мыслям и хихикала, если Кристиан пытался нащупать интересную тему для разговора или обсудить с ней события последних дней. Раздражение копилось поминутно, и Кристиану хотелось уйти всё чаще. Деревья, церемониально молчавшие вокруг них, не нуждались в любви или одобрении: их рост предопределял великий Космос, и в этом, как неоднократно заявляла академик Хнырчич, была итоговая радость их жизней.
Когда ты подросток, а рядом, по левое плечо, бредёт очаровательная девушка, уверовать в предопределение, зависимости и прочие метафизические бредни чрезвычайно трудно.
Щёки краснели, сердце глухо корчилось под грудной клеткой, ладони чесались, зудели, ныли – так с Кристианом случалось всегда, если к душе приближалось откровение, - и, в конце концов, перед глазами мельтешили пёстрые круги, обманы взора, ловушки, забыться с которыми было приятно, безопасно, воздушно-привычно.
И всё же нельзя было сачковать.
Очевидно, Герда ждала от него шифра, словесной комбинации, при которой робкое девичье сердце, точно заведённое, вынырнуло бы из створок грудной клетки, легло на ладонь и прошептало: я навеки твоё, и любовь будет вечна, и счастье не закончится никогда. Как иначе объяснить эту непривычную застенчивость, театральную выверенность каждого нового шага?
Дойдя до парковой развилки – налево темнел горный кряж ремонтирующихся аттракционов, направо – выход в шумные столичные огни, - Герда ни с того ни с сего схватила Кристиана за руку и поцеловала его в сдобренные холодом губы.
Озарение длилось секунду. Придя в себя, Кристиан не нашёл ничего, кроме истоптанных парковых дорожек и Герды, убегающей в направлении одного из торговых дворов, решившейся на то, чтобы признаться в своём чувстве самым действенным способом.
Поцелуй тлел на губах.
Возвращаться домой было тяжко.
С того вечера Герда не выказывала никаких знаков внимания – череда секретных взоров прекратилась, и академические часы стали тянуться неимоверно мучительно, - что-то кардинально изменилось в окружении, строении воздуха, солнечном свете, падающем на древние луарские статуи. Кристиан осознавал перемену, но не мог дать ей чёткого наименования.
Волнение сдавливало душу.
И теперь, в день ошеломительного праздника, Герда пронеслась мимо, даже не взглянув на него.
Какие тут стихотворения…
Забыв о ненайденной рифме, Кристиан, точно сомнамбула, последовал за девичьей оравой, распускавшей по округе трепетные смешки.
Купцы, барды, глашатаи, манерные проповедники, торговцы инкунабулами и индульгенциями, начерно зататуированные гадалки, факиры, огнём выплёвывавшие поэмы – вот в небе пронеслись строки харцвеговового «Шторма», а вот финальные терцины зэмбельской «Притчи о трёх дощечках», - весь пёстрый люд не привлекал к себе внимание так, как привлекала его компания из восьми девушек, увлечённых приплывшей на кораблях иноземной музыкой.