Кристиан чувствовал помутнение.
Его пьянило буквально всё.
Запахи, голоса, краски, чёткие дробные звуки, эхо золотых тарелок, бой тимпанов, свист цирковых кнутов, топот электромедведей и водных элементалей, бал воскрешённых преступников, свадьба кузнечика и псевдофилина, канканы, знойные кабацкие песенки, распеваемые в непривычном для минортцев расхлябанном ритме, - город веселился, позволял себе сойти с ума на несколько часов и наконец-то ощутить то самое невыразимое, для чего живут всяческие люди.
Герда пропала из вида.
Что…
Когда?
Сначала Кристиану показалось, что её точёную фигурку перекрыл брюхатый султан-чародей, обёрнутый десятком роскошных охровых накидок. Затем показалось, что Герда свернула в совершенно другом направлении, должно быть, ближе к порту, где бушевал парад масок.
Неясность опутала сознание.
Вконец растерянный, Кристиан остановился посреди ритуального буйства красок и обратил взгляд к небу, где уже виднелись росчерки грядущих фейерверков. Механические птицы сдвигали пространство, воздух сгущался до нестерпимого, и вокруг не было ничего, что хоть как-то могло убедить в реальности происходящего. Луа, интеллектуальная столица архипелага, погрязла в совершеннейшем бездумье.
Кто-то тронул Кристиана за плечо.
Обернуться?
Ведь это, наверное, очередной торговец странностями, у которого за пазухой припасены уши болотных ангелов и челюсти демонов…
Медленно обернувшись, Кристиан увидел перед собой Герду.
Она приставила палец к налитым молодостью губам и заговорщически улыбалась.
Несносная.
- Я думал, ты не хочешь со мной… - начал было Кристиан, но его вовремя прервал заморский поцелуй, принесённый судьбою прямо с Востока.
Губы Герды были невероятно чувствительны.
Казалось, они впитали в себя весь опыт мировой любви – оттенок к оттенку, тон к тону…
Минорта пропала.
- Знаю только одно… - дыхание Герды сбивалось, реяло, наливалось полнотой и вновь глохло, - мы будем вместе отныне и вовек. Понимаешь? Нам суждено любить друг друга. Ничто не помешает подлинному счастью. Аристократы, бедняки, поэты, математики, имперская угроза и провинциальная забывчивость… это всё так неважно… ведь у нас есть чувство, правда?
Правда.
Кристиан разомкнул веки и увидал перед собой оглушительно пустое нергодское небо.
Небо ветхой полночи.
Очередная провинция кончалась, но горю не было предела.
Хуже воспоминаний о прошлом только размышления о будущем.
Рядом, сгущая тоску, из последних сил поблёскивали костровые уголья.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Герда разомкнула веки и увидела перед собой рыжую тигриную морду. Да не простую, а саблезубую, скривившуюся в плаче.
Искусная картинка.
Странно, что разместили её именно на потолке. Напугать кого-то решили?
Приподнявшись на локтях, Герда оглядела незнакомую лачугу.
Деревянные стены, испещрённые наивными детскими каракулями, обеденный стол, тарелка с недогрызенным тусклым яблоком, пара стульев, маленькая печь в углу, - обстановка была скудна, непритязательна.
В чём дело?
Поглядев себе на ноги, Герда заметила, что мамино платье куда-то исчезло, а ему на смену пришла тёмная роба, сотканная, вероятно, из мешковины.
Голова не болела.
Ноги отдохнули.
Снаружи, за деревянными стенами, кто-то еле слышно пел. Музыка чужого голоса завораживала, пленяла.
Правда, пел не человек.
Схожие ноты обычной гортанью трудно издать. Это Герда знала не понаслышке – годы, проведённые в хрустальном пансионе, позволяли судить о музыке весьма и весьма щепетильно. Песня, звучавшая за деревянными стенами, была выстроена на переплетении столь высоких нот, что человек, попробовавший их спеть, вмиг бы потерял сознание.
Попросту немыслимо.
От одних догадок становилось жутко. Кто из живых существ умел петь столь высоко?
Может, те самые Звори, выращиваемые в имперских лабораториях?
После сиреневой лошадки с руками вместо крыльев Герда ничему бы не удивилась.
Дверь лачуги скрипнула.
- Проснулась? – раздался степенный женский голос.
В комнату зашёл некто, с головы до ног закутанный в бежевую мантию.