Его могущество распространялось на трансформации любых масштабов.
Помнится, лет сто назад Треус забрёл вместе с ним в одну малоприметную деревеньку и пронаблюдал за тем, как учитель – ловким загробным свистом – превратил всех её жителей в гнилые яблоки.
А потом раздавил их своими же лапками.
Учитель любил забавы.
Наверное, Треус тоже.
Колдовская генетика?
Здесь всегда было исключительно жарко – и Треус, словно последний дурак, каждый раз об этом забывал. Вот и теперь густая мантия истязала тело, придавала ему излишней осязаемости.
Волей шёпота Треус заставил мантию испепелиться.
Он всегда путешествовал по царству каменных детей облегчённым – поскольку знал, что никто кроме учителя его здесь не увидит.
Да и показать было что.
Треус гордился своим телосложением.
Поначалу, конечно, он рос классическим хилым мальчишкой – экспонат музея нескладности! - и даже мечтать о привлекательности не мог.
Кто из уроженцев Ланце-Мо доживал хотя бы до сорока лет, не растеряв все зубы и волосы?
Однако магические книги даровали спасение.
Инструкций по самомодификациям имелось множество.
Одни касались сугубо внешней стороны дела – увеличения роста, наращивания мускулатуры из солнечного света и холодного воздуха, - другие же оказывались сложнее в плане реализации и требовали недюжинных познаний в алхимии и бытовой некромантии.
Лет в шестнадцать Треус выучился сложнейшему заклинанию по выкачиванию жизненных ресурсов.
Требовалось отыскать живое существо и путём искусных пыток перенести его силу в собственное тело.
Восстанавливаться приходилось долго, но эффект того стоил.
Чтобы превратить себя в подлинную гробницу плоти (а чьи души там только не упокоены!), Треус израсходовал слишком много человеческого сырья.
Разум приходилось сшивать лоскутами.
Треус явно наблюдал ту границу, за которой начиналось безумие, и с большим трудом позволял себе удерживать около неё.
Самомодификации требовали слишком многого.
Озо не одобрял подобных практик.
Ему нравилось быть крошечным загадочным уродцем. Он не желал перемен.
Отвечая Якобу на вопрос о своём происхождении, Озо всегда отшучивался, вспоминая глупейшие трактирные байки со всех концов Империи.
Разумеется, это не могло не раздражать.
И сейчас, посверкивая монументальными, но антипропорциональными мускулами, Треус направлялся в логово талантливейшего мага на всём архипелаге.
Мага, использовавшего свой дар против живого мира.
Мага-людоеда, вечно грязного призрака, обитающего в расселине древней скалы.
Мага, водившего хоровод с обречёнными на вечные муки мертвецами.
Мага, научившего Треуса тайным порокам.
Дорога до скалы занимала четверть часа – Треус преодолевал это расстояние за пару вдохов и выдохов.
Человеческое понимание времени его нисколько не стесняло.
В расселине всегда дурно пахло – тушами пойманных животных, их разморенным на солнце мясом, мочой самого Озо, горками пылающих во тьме испражнений.
Даже здесь, на подступе к скале, запах успел забить ноздри.
Треус задержал дыхание, поднялся над расселиной и нырнул в неё, точно в гулкое лиловое облако.
Не считая запаха, здесь было мило.
По крайней мере, прохладнее, чем снаружи.
Озо не имел ночлега и спал на чём придётся – обыкновенно на черепе буйвола или медведя.
Озо любил крепкие звериные черепа.
Зворей же он в качестве пищи не признавал, пальцами не трогал – ибо считал их искусственной пищей, недостойной желудка величайшего мага.
С последним утверждением Треус спорил неоднократно.
Возможно, когда-то, в стародавние времена, Озо и могли воспринимать за могущественнейшего нахала, однако сейчас, когда под твёрдой канцлерской дланью собрался практически все народы архипелага, легендарный статус явно поменял хозяина.
Озо сдал позиции, но не хотел этого признавать.
А кто бы хотел?
И солнца здесь нельзя было увидеть, поскольку тяжёлое медное марево, повисшее в воздухе – наверное, души всех доставленных сюда детей, - изничтожало небо.
В угодьях Озо не существовало ночи.
Лишь полая тьма, обволакивающая сознание.
Никаких звёзд.
Никакого ветра.
Оттерев пот со лба, Треус взглянул наверх и узрел куцый фрагмент света, кое-как заползавший сюда, в поместье Озо, но испарявшийся уже на середине пути. Давным-давно скалу разделила надвое сиреневая молния, нежданно-негаданно возникшая в небе.
Так с природой всегда и бывает.
Ты не ожидаешь чуда – а оно случается.