Она поняла, как открыть врата Асхарды.
- Неизбывная печаль ночи! О Кхмера, пронзи нас копьями чужеземцев, воспитай детей полумрака!
Пропев – автоматически, бессознательно – тайные строки, Герда сомкнула ладони и выплавила из Мраморного Зала пространство невероятной темноты, с которым не могло сравниться ничто, - все лунные ночи, все северные холода теперь казались неумелым фокусом трактирного выпивохи...
Треус сорвал с лица свирепого Оза и, заворожённый, взвыл:
- О боги! Слепые, безнадёжные боги! Я иду!
Не успел Озо возвратиться к лицу изменчивого послушника, как того поглотила беспредельная космическая чернота, а сам наставник – ударом беспредельной силы – отлетел прочь, далеко за пределы Мраморного Зала.
Чёрный портал истлел мгновенно, едва тело канцлера проникло внутрь.
Мраморный Зал распался на тысячи крохотных иллюзий.
Земное колдовство Треуса таяло.
Крепость возвращалась к первобытным руинам.
Разомкнув ладони, мгновенно забыв обо всём, что было допрежь – а ведь были тайные слова Асхарды! – Герда разразилась неуёмным плачем и провалилась в беспамятство.
Казалось, что на неё падает небо.
Казалось, что её перемалывает гнилая челюсть безвременья.
ЭПИЛОГ
Небо скрывало тревогу.
За перистыми облаками – легковесными, дурновкусными иллюзиями, - скрывалась Асхарда и утопшие в ней мечты о лучшем из миров.
Прежняя вселенная была разбита.
Люди отступили во тьму, забыв о свете. Архипелаг перестал казаться спокойным.
Нергодия, Оркула, Шох, Унцала, Кро-Крикру, раздробленная Минорта, - покоя отныне не было нигде…
Они ехали в грузной телеге, скрипевшей на каждом повороте. Уставший возница кликал лошадей, не желавших продираться сквозь отвратительную нергодскую погоду – дождь вперемешку с бурым снегом, больше напоминавшим летучий пепел, нежели правдивые элементы стихии.
Герда разомкнула глаза.
Перед ней, закутанная в бесцветную шаль, сидела Ю, лицо которой изменилось, вероятно, навсегда, – едва уловимые трещины наметились в улыбке, вырезе глаз, крыльях острого носа.
Скорбь поглотила юность.
Перемены коснулись не только южного сердца – теперь на голове Ю копошились белоснежные птички-лазутчицы, вернувшиеся с безграничных полевых авантюр.
Всё будто бы правильно, но…
Говорить о крепостных событиях Герда не хотела ни с кем – даже с отцом, чей лукавый голос периодически вскипал под черепом, будоража сознание, выбивая из-под ног конкретную почву.
Поблизости, на коне, ехал Кристиан – его лицо было обезображено странной гримасой, говорившей не о веселье и не о печали, а о чём-то ином, предельно отстранённом, - вероятно, милый до сих пор не мог оправиться от смерти людей, которые составили панораму его новой, взрослой жизни, и прокручивал в памяти события необычайного масштаба.
Дождевые капли, одна другой тяжелее, туже, медленно разбивались о головы.
Какими будут следующие дни?
Что они принесут миру?
Неужели Асхарда действительно существует – и Треус, проникший в неё, теперь куда более важен для… космоса?
Озо и вовсе пропал…
Почему мир так жесток?
Обратив взгляд к серому, как тысячу раз стиранная простыня, небу, Герда задумалась об участи всех живущих на этом свете невзгод.
Их, людей, что мыслят посложнее, мотает туда-сюда изо дня в день, как тех же зверят, что ежедневно питаются ягодами, охотятся друг на друга, стирают в труху клыки, воют на луну и ни о чём не думают.
Должно быть, каждому дарован единый итог – забвение?
Мимо Герды промелькнуло нечто острое, ледяное.
То было дыхание едва наметившейся зимы – вестницы того, что всё жуткое только начинается.
Покоя, прежнего карамельного покоя, больше не будет. Им, немногочисленным борцам, останется повстречать страшное – без надежд на спасение, но с надеждой на добрый итог недоброго мира.
Как размышлять иначе, когда твоё августейшее сердце пожирает холод?
Телега подскакивала на острых камнях, что пугливая оркульская старуха.
Осмотрев свои зарубцевавшиеся, испещрённые шрамами ладони – от минортской ухоженности давным-давно не осталось и следа, - Герда вздохнула, сдунула дёргавшуюся перед глазами прядку волос.
Ветер неистовствовал.
Холодел воздух.
«Кто ты, кто ты, отец?!»
Конец