И все-таки мне ее не хватало. Наверное, я очень привязчивый человек, как мой отец и все мои еврейские предки, и гораздо преданнее, чем хотелось бы.
— Надо же, я была уверена, что ты женат и у тебя дети, — сказала Сабина.
— Ты часто думаешь обо мне?
— Я говорю, что подумала так, когда снова тебя увидела. Господи, Макс.
— Я не против того, чтобы ты обо мне думала. Я даже надеюсь, что ты думаешь обо мне очень часто, что ты меня никогда не сможешь забыть. А теперь ты это сказала: я тоже думаю о тебе.
Она посмотрела на меня испуганно, как будто не ожидала, что я так скоро начну над ней подшучивать.
Мы не сразу услышали, что ее зовут. Сэм остановил такси и нетерпеливо махал ей рукою. Честно говоря, я обрадовался, что мне не придется их везти. Теперь, когда я познакомился с Сэмом, не так страшно было позволить Сабине уйти. Через него я всегда смогу ее разыскать.
Но Сабина подняла сжатую в кулачок руку к моему лицу и, испуганно оглядываясь на Сэма, прошептала:
— Позвони мне по этому номеру, не позже десяти утра. — Она опустила кулак и детским, неловким движением положила что-то мне на ладонь. — Иду-у-у! — крикнула она Сэму.
На моей ладони лежала записка, и я зажал ее в кулаке. Сабина рассеянно смотрела в сторону.
Я поклонился ей, Сэму, и в голове у меня вдруг стало ясно, как от глотка хорошего коньяку. Ладонь горела от прикосновения к ее руке, такой же теплой и маленькой, как когда-то. Она помахала мне на прощанье из черного «мерседеса», который я проводил лихорадочным взглядом; все случившееся казалось сказкой, приснившейся мне, — началом, к которому я вернулся.
Наступило утро — холодное и темное. В девять часов за тюлевыми шторами моего номера все еще царил полумрак.
В комнате странно пахло.
Я открыл окно, и ледяной воздух ворвался внутрь. В туманной мгле город выглядел нереальным, как кадр из черно-белого фильма.
Только записка, лежавшая возле телефона, была настоящей. Торопливый, но разборчивый почерк Сабины. Я знал, что позвоню, я помнил об этом всю ночь. Постепенно я вспомнил и то, что сегодня воскресенье и что вчера я крепко выпил.
Остальное возвращалось медленно, в обратном порядке. Наконец я вспомнил все.
Сперва Нора проводила меня до дверей номера. Я опустился на кровать, сжав голову руками, и вдруг обнаружил, что Нора тоже оказалась внутри. Она подошла и села рядом.
— Я хочу о тебе написать, ты идеальный персонаж для романа, Макс. Почему бы тебе не рассказать мне все это? — сказала Нора и, кажется, сама испугалась своей дерзости.
Я изумленно обернулся, не понимая, что она имеет в виду. Этого не надо было делать.
— Что? — спросил я. — Что я должен рассказать?
Я увидел ее веснушки, ее зеленые глаза. Вблизи она выглядела женственней, чем на расстоянии. Мы глядели друг на друга, она улыбнулась. Я сказал:
— Слушай, я твой издатель…
Это прозвучало не так, как мне хотелось, — слишком многозначительно.
Но тут все смешалось и произошло как бы само собой — из-за сладостных воспоминаний о прошлом, которыми были заняты мои мысли. Я поцеловал ее в нежную шею, и она запрокинула голову. Наверное, это меня подтолкнуло.
И я все забыл, ощутив под собой ее, такую реальную и живую; я забыл, чего хотел и что я чувствовал; как голодный зверь, искал я ее рот, ее груди. Она не сопротивлялась, сама расстегивала на мне штаны и шептала что-то, подбадривая. И тут словно черт в меня вселился. Это была битва, и чувство освобождения в конце нее оказалось грандиознее первого прикосновения.
Ко мне вернулся покой, почти безразличие. Мы полежали рядом еще с четверть часа — она прижалась к моему животу попкой. Я ощущал силу и уверенность: казалось, сейчас я мог бы остановить вращение мира, и я сказал ей это.
И тишина — только шум в ушах, начавшийся во время нашей битвы.
Потом мы отползли друг от друга, как тюлени; остававшаяся на нас одежда прилипла к телу. Нора погладила меня по щеке и сказала, что пойдет к себе.