– Это была девочка?
– Да, – отвечает он, немного удивленный. – Девочка.
Мир Наоми сузился до маленького личика, крохотного сосущего ротика, миниатюрных восхитительных пальчиков на ручках и ножках, сжимающихся и разжимающихся.
А Майкл продолжает:
– Спустя пять дней она почувствовала недомогание. Стала беспокойной, слезливой. Они подумали, что это эмоциональный срыв.
– Но она никогда не плакала, – возражаю я, будто это сейчас имеет значение.
– А потом они увидели, что у младенца жар, – произносит Майкл. – Проверили Наоми – у нее тоже.
Я всегда знала, когда у нее повышалась температура, и определяла ее с точностью до половины градуса, стоило приложить губы к ее лбу. У нее могла возникнуть послеродовая лихорадка. Стрептококковая инфекция очень опасна, если не оказать срочную медицинскую помощь.
– Ты готова слушать дальше? – спрашивает Майкл.
За окном уже светает. Я встаю, хватаюсь за подлокотник кресла.
– Конечно.
– Врача Йошка вызвал, когда у нее началась рвота. Прошло три часа, а он все не приезжал. За это время она впала в беспамятство.
Наверное, в трейлере было много людей и очень душно. Вентилятор не помогал. Наоми лежала без движения на влажной постели, рядом – младенец, весь в красных пятнах.
– Йошка был вне себя. Решил отвезти ее в больницу. Когда дядя сказал, что ехать опасно, ведь там ее может кто-нибудь узнать, он разбил ему нос. Наоми уже перестала дышать, когда он поднял ее, чтобы перенести в машину. Младенец умер через несколько минут. В общем, они спохватились слишком поздно.
Слишком поздно. Слова эти прозвучали, как щелчок закрывающейся двери. Майкл встает, подходит ко мне, обнимает.
– Саския сказала, что Йошка завернул их обеих в простыню и осторожно положил на заднее сиденье машины, – он замолкает, – потом вынес из трейлера все вещи – ее и ребенка. Кровать, стол, все. Сложил в кучу, облил бензином и сжег. Потом уехал.
Ритуальный костер. Языки пламени вздымаются высоко в воздух, так что никто не может подойти близко. После них ничего не должно остаться. Ни расчески с запутавшимися в ней длинными золотистыми волосами, ни браслетов, на даже резинки для волос. Там мог быть дневник или начатое письмо ко мне. Может быть, она собирала осенние листья и расставляла их за зеркалом. Даже если младенца успели сфотографировать, теперь уже ничего нет. Ни фотографий, ни одежды.
– Куда он их увез?
– Никто не говорит. У цыган принято тайно хоронить близких.
Наоми их близкая? А как же я?
В комнате еще темно, но за окном заметно светлеет. Во мне вдруг вспыхивает искорка надежды.
– А откуда известно, что все это правда? Почему нужно верить рассказам сестры? Может, это вообще выдумка.
Он молча лезет в карман, что-то оттуда вытаскивает и вкладывает мне в руку. Мои пальцы охватывают что-то округлое.
– Саския передала это для тебя.
Я узнала чашку, как только дотронулась до ручки. В темноте ничего не видно, но мне известно, что там по краю изображены прыгающие лягушки. А на дне сидит еще одна – улыбающаяся.
«Надо допить до конца, дорогая, – Наоми смотрит на меня поверх края чашки своими доверчивыми голубыми глазами. – Там ждет маленький лягушонок…»
Чашку, из которой она пила ребенком, Наоми взяла для своего. Я не заметила, что чашка исчезла. А куда девались ее пуговицы, которые там лежали?
Майкл крепко меня обнимает, его горячее дыхание колышет мои волосы.
– О том, как она умерла, рассказывала не только Саския, но и многие другие. Даже дети. И все говорили одно и то же. Мы зафиксировали место, где он разжег костер, и тщательно обыскали трейлер, в котором она жила.
Майкл рядом, но его голос доносится как будто издалека. Он рассказывает о сравнении отпечатков пальцев и о многом другом. О том, что осмотр табора продолжится завтра. Несколько членов семьи арестованы, остальные задержаны. Их будут допрашивать.
Он молчит, затем произносит:
– Место захоронения мы найдем обязательно. Рано или поздно кто-нибудь из них проговорится.
Майкл продолжает рассказывать, но я перестаю вслушиваться в его слова. Значит, там был ее дом. Их дом. Сейчас это просто пустой контейнер, куда через окно льется лунный свет. Может быть, он освещает игрушку, закатившуюся в угол?
Голос Майкла становится громче:
– Йошка отсутствовал две недели, а когда вернулся, все время молчал. Сидел в трейлере сестры и смотрел в пустоту…