— А то он передо мной честен! Я ничего дурного Владивою не желаю! — вскипела та. — И тебе тоже. Хочет с тобой миловаться — да и пес с ним! Не смотри так на меня. Думаешь, не знаю, кто у него в голове сидит? — она ткнула себя пальцем в висок. — Это Ведара где-то в Ирии уже витает, видно, рядом с Богами. С Макошью самой за одним столом ест. Раз не видит ничего. А ты… Девчонка еще совсем. Дурит Владивой тебе голову.
— Что ты говоришь такое?! — Гроза осеклась.
И хотела с места вскочить, да усидела, потому как чего метаться и себя кулаком в грудь бить, раз Сения права? Права — и знает, о чем говорит.
— Да не ярись ты… — уже спокойнее добавила меньшица. — Только никому не говори о том, что я тебе сказала. Ничего это не значит. Не со зла сделано. И коли молчать будешь, не возьмешься мне козни строить, мы с тобой и дальше в ладу жить станем.
И прозвучало, как угроза легкая, да точно не скажешь. Сения опустила голову и вдруг покосилась куда-то. Гроза проследила за ее взглядом и заметила пояс широкий, явно мужской, что лежал на скамье недалеко от нее. Подошла молча и взяла его.
— Передам, — уронила. — И не скажу никому, не волнуйся.
Она вышла за дверь и остановилась, прижавшись к ней спиной. Нельзя здесь оставаться. Терем все больше полнится слухами о том, что князь при двух женах в сторону другой девушки смотрит. И зачем ей такая тяжесть на душе? Зачем стыд этот в себе носить постоянно? Раз творится с ней что-то неладное рядом с Владивоем, так и надо связь эту рвать. Пока хуже не стало.
Она зажала в кулаке пояс Рарога и бегом по всходу скатилась, торопясь отдать. А то ведь еще гудит гуляние в гриднице, а там, как кмети устанут, начнут по избам дружинным расходиться — уж не встретишься тайком. Хотя пояс этот лучше бы и сжечь вовсе, чтобы и следа не осталось.
Гроза проскочила по двору, вдыхая еще витающий в воздухе запах костров, что доносился, кажется, с самого берега Волани. Их много сегодня жгли. И не все погасли, а возле них еще шли гуляния и не стихнут до самого утра. Вокруг было темно. Где-то слышались голоса чепядинок, которые хихикали тихо, раззадоренные мужским вниманием. Нечасто им доводится рядом с гридями так близко сталкиваться. В дружинные избы их не пускают вовсе. Только на гуляниях и случается совсем близко пройти, подолом задеть, ладонью коснуться невзначай.
У всех радости свои, а вот Гроза лучше бы бежала от них прочь. От каждого мужа, что в ее сторону посмотрит. Потому как, если не ей это будет грозить бедой, то ему.
Она заглянула тихонько в ту избу, где Рарог гостевал: она видела однажды, как заходил туда. Внутри оказалось темно. Пахло кожей и деревом. И духом мужским
— неизменно. Но не успела она еще привыкнуть к темноте, чтобы увидеть, есть кто внутри или нет, как прямо перед ней возникла широкая грудь и плечи. Вышивка на вороте — хоть каждую ниточку рассматривай. Она подняла взгляд — вдоль шеи, по чуть курчавой бороде — ив глаза темные уперлась.
— Убить меня пришла, что ли? — хмыкнул Рарог. — Не выйдет, у меня слух чуткий.
— Нужен ты больно, убивать тебя, — она выпрямила спину, чтобы хоть чуть-чуть выше казаться.
Да только сложно это, когда муж едва не на целую голову возвышается. Вспомнила о поясе в руке и протянула ему, ткнула слегка кулаком в живот — и находник охнул притворно, согнувшись. И только потом взгляд опустил на ее руку — нахмурился. Видно, и не заметил даже, что чего-то недостает в его одеже. С такого хмеля — и удивляться нечему.
— Забыл. У Сении, — слова все пропадали куда-то. Словно иссыхали на языке и сыпались обратно в горло песком.
Она всунула пояс в руку Рарога и отступила, едва не обжегшись от одного- единственного касания. Как будто сила особая искрами пронеслась до самого локтя. Он ухватить ее за запястье попытался. Твердые мозоли на его ладони царапнули слегка — и Гроза вмиг вся гусиной кожей покрылась. Так представилось ясно, как этими руками он Сению еще недавно держал. Как будто в горницу в самый миг соития заглянула. Неловко, стыдно — и притягательно так, что душно становится.
— Спасибо, Лиса, — бросил он вслед.
И вздохнул шумно.
Наутро в детинце было так тихо, будто Морана серпом прошлась. Только почти неслышно, словно мыши в подполе, возились чепядинки: какой бы буйной ни была ночь, а работу за них никто не сделает. Гроза встала, верно, раньше многих. Да и спала, правду сказать, нехорошо. Все что-то беспокоило. И мысли в голове все рваные кружились: то о Сении, которая на шаг опасный пошла. То о Рароге, который сегодня уже должен был из детинца вместе с людьми своими уйти — а там уж Макоши одной ведомо, как нити расплетет или спутает сильнее, может, и не увидятся больше никогда. А особенно меньшице лучше вовсе с ним теперь не встречаться. То чудилось все, будто Владивой вот-вот войдет в горницу: на вечере во славу Даджьбога он тоже не раз и не два к меду прикладывался. Голова обычно у него ясная все равно остается, да мало ли как кровь взыграет. Опасалась она этого каждый миг — а может быть, ждала. Только больше всего того, что остановить его не сумеет — не захочет.