– Ну ладно, – встряхнулся казак, – надо дело делать. Как там тебя по-гречески, Георгиос Змеюкоборец, а не изволит ли твоя вельможная милость подать мне долото?
Шляхтич потянулся к доске, закрепленной над местом, где когда-то жил крысиный падишах. Доску эту они с Тарасом сумели теми же долотами приподнять, и теперь под ней были спрятаны все вещи. Кроме кинжалов: эти оставались сзади за поясом, в кушаках.
Ну не хватило у них духу такое припрятывать. Разум говорил, что держать оружие почти на виду – беду накликать, однако душа воспротивилась яростно – нет! И то сказать, они ведь воины по всей жизни своей, как тут прятать и убирать оружие с глаз, куда подальше? Просто рука не поднимется!
Да и потом, многое говорило за то, что обыска как нет, так и не будет. Для стражи они кусок отрезанный, живы пока по недоразумению, та же пыль под ногами. Чего на них время и какие-то усилия тратить? Имеются и другие заботы.
Верить в такое положение дел пленникам очень хотелось. И они верили. А вот ведь, судя по сегодняшнему приходу стражника, запросто могли ошибиться.
Ежи на миг обуял страх: а вдруг и со звуком названый брат ошибся сейчас и знак этот загадочный на стене окажется никаким не вещим? И сон у младшей из близняшек тоже не вещим был? Вот что тогда? На все про все ночь одна. А шуму и возни – это подумать даже страшно.
Эх, хоть бы на минутку туда, на волю! Помочь чем-то девушкам, как-то облегчить их работу. Да тот же камень у основания башни выворотить, им с Тарасом на это как раз минутки и хватит, есть еще сила в руках, не то что у сестричек.
Он тут же запретил себе об этом думать. Ведь не только произнесенное вслух, но и примысленное имеет свойство сбываться. Как правило. Особенно если оно нежданно и нежеланно.
Ежи перекрестился и сплюнул через левое плечо, отгоняя нечистого.
Тарас вздохнул, зачем-то зажмурился – и направил долото в намеченную заранее точку.
3. Время тайных ходов
Ежи тоже зажмурился. И вдруг, как в омут, нырнул в воспоминания. Совсем недавние – но ведь тогда он впервые узнал имя…
Неправильное имя. Зато скоро правильное узнает.
Скоро.
Тогда было так: девушки ушли, спустились с башни, исчезли, а они с Тарасом начали прикидывать, куда же спрятать все. И вскоре додумались отодрать доску. Только успели вновь приладить ее на место, как Ежи будто кто под лопатку толкнул. А когда он обернулся и посмотрел на бойницу, то чуть сердце не захолонуло: увидел там девушку, свою, ни на миг в этом не усомнился, смотрящую прямо на него огромными глазами. Удивленными и восторженными одновременно.
Милая…
Он сам не помнил, как очутился рядом: только что стоял у противоположной стены, ощущая спиной шершавую поверхность и неровности камня, и вот уже тут, у бойницы, глаза в глаза. Протянул руки сквозь решетку, чтоб прикоснуться к волосам, но тут же опомнился, стремительно развернулся и хотел было выхватить из-под соломы спрятанную дощечку-сиденье, да только Тарас уже стоял за спиной и протягивал нужное.
Во взгляде казака застыл немой вопрос: одна? а где же Михримах? Ежи покачал головой – мол, не знаю – и отдал дощечку младшей близняшке, сам же проворно привязал к решетке шелковые шнуры. А пока та разбиралась и приноравливалась, наконец-то спросил:
– Как же все-таки тебя зовут, суженая ты моя?
В самом деле, а когда еще о том и узнавать-то? Кто знает, что день завтрашний им всем готовит: ведь предстоит не приключение, не игра, а если и игра, то самая что ни на есть с жизнью и смертью. Уж это и Ежи, и Тарас понимали в полной мере, даже если близняшки все еще не до конца осознавали по крайней молодости лет. А он до сих пор не знает, как зовут его избранницу. И пусть раньше как-то обходился без имени, но сейчас вдруг решил – хватит, пора.
Все-таки судьба их решается, которую они вместе желают разделить, и негоже как-то на то идти, даже не ведая, какое имя у его милой.
Наверное, девушка думала то же самое. Потому что, еще продолжая возиться с дощечкой, ответила сразу и серьезно, без обычной своей насмешливости:
– Здесь я Разия. Пока так и зови. А как правильно – скажу уже на воле.
Она посмотрела на него, чуть сощурясь. То ли заранее ждала неприятия, то ли, наоборот, – радости. И Ежи улыбнулся, улыбнулся с облегчением. И повторил, смакуя каждую букву:
– Ра-зи-я…
Девушка все-таки не удержалась, фыркнула, но тоже с облегчением, словно сбросила с плеч некий груз, неудобный и тяжелый. А теперь все, пусть груз этот на земле лежит, в пыли, под ногами, там ему самое место.
Ежи оглянулся на казака. Тот выглядел хмурым, подавленным, но с вопросами о Михримах не лез, выдержки хватило: понимал, что не к месту и не ко времени. Там, снаружи, произошло что-то важное для них всех. Настолько важное, что даже слов не было это подтвердить. Или опровергнуть. Но произошло. И, судя по виду девушки, произошло все-таки долгожданное, им на пользу. Не это ли самое главное?