Стал спиной к ним, оставив их всех между собой и полуразрушенной куртиной.
Что-то они там делали. Зачем-то лезли на нее, потом были звуки ударов железом по камню – частые, резкие, – а еще через минуту где-то позади с шумом обрушился тяжелый валун.
Потом его девочка отчаянным, звенящим от слез детским голоском воззвала откуда-то сзади и сверху: «Доку! Ты догонишь нас, Доку?!» – а один из тех парней растерянно-непонятно сказал ей что-то утешающее.
Доку-ага улыбнулся. Ему было не до того, чтобы оборачиваться. Из темноты набегали и набегали, их приходилось держать на расстоянии.
Алебарда германских франков – скорее копье, чем топор, и скорее крюк, чем копье. Она здесь тоже прижилась, но меньше, чем италийская разновидность алебарды, гвизарма. Которая сейчас у него в руках. И которая по балансу, весу, боевым возможностям своим едва ли не нагината.
С чем начал он, самурай Нугами-сан, свой боевой путь, с тем и завершает. А никакого Доку-аги сейчас вообще нет.
Половина из тех, кто набегает, – его ученики, исполняющие свой долг. У него тоже свой долг, но он все же старается их не убивать, по возможности и не ранить серьезно. Вполне достаточно на расстоянии держать. Гвизарма для этого – лучшее оружие. Воистину все достоинства нагинаты у нее…
Туфангчи тоже был учеником Доку-аги. Он раздул фитиль, взвел замок туфанга и прицелился из-за двойного ряда спин. До учителя отсюда было шагов пятнадцать.
Туфангчи поморщился. Распихал тех, кто стоял перед ним, и выдвинулся в первый ряд. Потом еще сделал пару шагов вперед.
Он отлично помнил, как Доку-ага показывал, что алебардщик или мастер сабельного боя может сделать со стрелком, пусть тоже мастером, если атакует его враскачку, «шагом-зигзагом». Да еще и на такой скорости, как умел только учитель, хотя ему, наверное, лет пятьдесят уже сровнялось.
На десяти шагах у холодного оружия преимущество. На двенадцати – все же у огнестрельного. Небольшое.
Между ними сейчас как раз было около дюжины шагов.
В свете факелов было видно, как учитель улыбнулся. Взял гвизарму наперевес – но не бросился вперед.
Плюнуло огнем, загрохотало – и мягкой скользящей поступью двинулась к Нугами дева Смерть. Какое там мужское воплощение, кто только и придумал такую глупость…
А когда она наклонилась к самураю вплотную, он увидел, что лицо у нее – его девочки.
И родинка на виске.
И слезы из глаз текут…
5. Последнее время
В коробе ворочалось и глухо рычало, но все же иначе никак: бежать через город, пусть даже изо всех сил празднующий, с огромной рысью на поводке – это уж слишком. Хорошо еще, что тот заплечный короб так и остался в греческом лазе.
Тарас, несший его сейчас на своих плечах, ни на что не обращал внимания, весь погружен в себя был. Все стояла перед глазами картина, как пряталась его Михримах за спины врагов. От него пряталась!
Он до сих пор не мог поверить в ее предательство, ему казалось, что это какой-то дурной сон, не наяву все это, вот чары развеются и все будет по-прежнему. Но что-то подсказывало (наверное, разум, не сердце), что по-прежнему уже никогда не будет, никогда уже не обнять, не приласкать его милую. Не его она. Да и никогда, пожалуй, не была его. Хотелось этого желать, хотелось так думать, вот и придумалось, да только в жизни все наоборот вышло.
Черно и сумрачно было у Тараса на душе, и такое же черное и нехорошее клокотало у самого горла, еще чуть-чуть – и захлебнется звериным криком…
А вокруг то́лпы народа, радостные лица и веселье. Раз в году такой праздник, и надо отгулять его как следует, чтобы потом было что вспомнить, о чем рассказать, а может, и зачатым в эту ночь сыном похвастаться. Правда, ближе к набережной стало полегче идти, людей тут оказалось значительно меньше и ни толчеи, ни суеты людской, ни зазывал, ни фейерверков, ни гомона, ни выкриков, ни смеха уже не было. И воздух посвежее, и запахи другие – соленые, острые.
Еще бы настроение под стать празднику, но все трое были хмуры и неразговорчивы, со стороны сразу видно – этим почему-то не до веселья, спешат куда-то, чуть ли не бегут, спотыкаясь. И понятно, что их приметили, как примечают чужих, оказавшихся вдруг рядом. Да не просто чужих, а еще и каких-то необычных, подозрительных.
Вроде двое вооруженных слуг при молодом господине, а все вместе – странная, необычная компания. Глаз на такое среди истанбульцев наметанный, тем более порт-то рядом, а дальше – море с его свободой и ширью, ищи – не найдешь, если ты беглец и если тебе есть что скрывать.