– Хюррем, Хюррем!
– Не здесь. – Голос Доку-аги после воркования матери показался близняшкам чуть ли не вороньим карканьем. – Здесь могут увидеть. Сюда, вот в эту дверь.
Хюррем-хасеки еле слышно рассмеялась:
– Как скажешь, верный мой. Идем, Ибрагим.
– Да, моя хасеки.
Послышался звук отпираемой, а затем вновь запираемой двери, и Орыся рискнула на миг выглянуть из укрытия. Увидела замершего возле неприметной дверцы Доку-агу, и больше глядеть не рискнула. Ежели поймает, подзатыльником не отделаешься.
Шли минуты. Время от времени из-за плотно запертой двери доносились голоса – мужской и женский, – но слов было не разобрать. Вот вскрикнула мать, затем еще раз и еще, но Доку-ага не пошевелился, и временами Орысе и Михримах даже казалось, что узкоглазого евнуха здесь нет и можно вскочить и убежать восвояси… Однако близняшки слишком давно знали Доку-агу и очень хорошо помнили о его умении быть невидимым и неслышимым. Хвала Аллаху, что еще не заметил девчонок, притаившихся за диваном! И пусть так будет дальше.
Близняшкам было страшно. Очень страшно. А время шло так неспешно, что казалось, будто оно и вовсе остановилось, будто эта ночь никогда не сменится ярким солнечным светом. Мнилось, что вечно будет шуршать листва в саду, за решетками, сквозь которые проникает ласковый ночной ветерок, колышущий полупрозрачные занавеси; что вечно холодный лунный свет будет заставлять причудливые тени танцевать свои безумные танцы; что мир замер, потрясенный невиданным кощунством, творящимся в гареме, и будет теперь пребывать недвижным во веки веков. И там, за дверью, мужчина и женщина тоже останутся навечно, а Узкоглазый Ага застыл у этой двери каменным изваянием – даже дыхания не слышно… Что во всем мире в живых остались лишь Михримах и Орыся, но и они скоро умрут, поглощенные лунным светом и пляской теней, умрут – и присоединятся к таинству, вершившемуся этой ночью. Наверное, вот так, подумалось Орысе, и превращаются в ветер и ручейки те несчастные невольницы, о которых поется в печальных песнях с родины ее матери. Те, которые не выдерживают неволи и бросаются за борт галеры или смотрят в окошко, живя в роскоши в гареме у паши, но мечтая об отчем крае… Превращаются в ветер и летят туда, где остались их безутешные мать и отец; ручейком быстрым текут в милые сердцу места; серыми пташками по весне возвращаются под крышу родного дома. У нее, Орыси, нет отчего дома, кроме того, в котором она родилась и выросла, – куда ей лететь, к кому течь? А ведь она здесь умрет…
Дверь снова с легким скрипом отворилась – вышел Ибрагим-паша. Буркнул Доку-аге что-то неразборчивое и быстрым шагом, почти бегом ушел прочь. Тени на потолке заколыхались, запах роз из сада стал еще сильнее, а сердца девочек взволнованно забились. Скоро их вынужденное заточение закончится!
Наконец из-за двери показалась и Хюррем-хасеки.
– Госпожа? – Наверняка Доку-ага вновь поклонился.
– Не волнуйся. – Голос матери чуть дрожал, хотя звучал спокойно. – Это последнее свидание. Больше не будет.
– А если он захочет…
– Не захочет. Сказала же – не волнуйся. Это было прощанием.
– Да, госпожа.
Хюррем немного помолчала, а затем быстро, почти взволнованно задала вопрос:
– Ты осуждаешь меня?
– Разве я могу?..
– Ты все можешь. Так осуждаешь или нет?
На сей раз несколько секунд молчал Доку-ага.
– Нет, госпожа, – наконец сказал он. – Ты в своем праве. Я не вижу, как еще ты могла бы поступить.
– А если б увидел, осудил бы? – В голосе Хюррем зазвучала невеселая усмешка.
– Тоже не осудил бы. Ты – госпожа, а я – твой слуга. Для меня ты не можешь быть неправой.
– Но если я все-таки неправа? – Страстность, прорезавшаяся в голосе матери, испугала, похоже, и ее саму. Следующую реплику Хюррем произнесла куда спокойнее: – Что, если я неправа, Доку? А вдруг?..
Евнух снова помолчал, а затем ответил с неожиданной теплотой в голосе:
– Это не имеет значения, госпожа. Нет среди живущих человека, который бы ни разу не ошибался. Время и Аллах всех рассудят. А я навсегда останусь твоим преданным слугой.
Хюррем явно колебалась, и Доку-ага снова промолвил успокаивающе:
– Время и Аллах всех рассудят, госпожа. Тебя, его, султана, мир ему… А пока вы живы – вы живы. Главное – следовать своему пути, госпожа. Ошибки совершать можно, главное – идти туда, куда ведет путь…
– Странный ты, Доку. – Кажется, Хюррем все-таки немного расслабилась. – И мысли у тебя странные. Не то чтобы в них ничего не было… но в гареме ошибаться нельзя. Помни это. И… идем уже отсюда.
– Да, госпожа, – ответил Доку-ага, следуя за своей хозяйкой.
Когда затихли даже отголоски шагов, девочки рискнули высунуться из своего укрытия. Не глядя друг на друга, они бегом бросились к выходу из комнаты. Скорее, скорее, прочь из этого ужасного места, прочь от тайн, не предназначавшихся для их глаз и ушей!