Уже в спальне, почесывая сонную Хаппу за ухом, Михримах решительно сказала:
– Мы это забудем. Раз и навсегда.
Орыся нервно огляделась и кивнула. Ей тоже было не по себе. Даже любимая и родная спальня казалась нынче холодной и неприветливой. По стенам бегали те же самые тени, что и там, в забытой всеми комнате. Казалось, в этих тенях то и дело проглядывает облик Ибрагима-паши: высокий тюрбан, резкие ястребиные черты лица, волевой подбородок…
– Все, давай спать. – Михримах решительно притянула к себе Хаппу и накрылась одеялом. Собака повозилась немного на подушке и тоже задремала.
Орыся попыталась последовать примеру сестры, но ничего не выходило. Перед глазами вставала всякая пакость: изломанные черные тела; Доку-ага, корчившийся на буром от времени диване; мать, пытливо глядящая в глаза и вопрошающая: «Ты меня осуждаешь?»
Так Орыся и промаялась до самого рассвета. Который, само собой, наступил, ибо Аллах всемилостивый и милосердный сотворил мир именно таким: день приходит за ночью, и порядок этот заведен слишком давно, чтобы его менять.
2. Базар-майдан
– Дыни! Дыни! А вот кому дыни!
– Персик! Слушай, не пробегай так быстро, пробуй, а?
– Халва… Халва… Халва… Да благословит Аллах многочисленность правоверных, а также всех прочих, кои ему в его непревзойденной мудрости зачем-то да нужны… Халва…
Девочки – нет, мальчики! – прыснули. Этот бродячий халваджи им попадался уже в четвертый раз. На третий раз они, завороженные его унылым тоном и странным способом восхваления собственного товара, купили по порции. Мгновенно выяснилось, почему этот торговец бродячий, без постоянного места в халвяном ряду, а также его абсолютная искренность. Воистину, халваджи имел все основания уповать на милость и мудрость Аллаха. Второй раз попробовать эту халву было решительно невозможно, но правоверных в Истанбуле действительно много. Да и всех прочих, которые не язычники, достаточно: плати двойной налог – и живи себе, торгуй, покупай халву.
Фруктовый ряд был первым, где мальчики побывали, но сейчас они завернули сюда по второму кругу, напоследок. В общем-то и время уже истекало, вскоре час вечерней молитвы, пора возвращаться, пока их не хватились. Но они были опьянены городом, своим первым по-настоящему вольным выходом на улицы и площади Столицы Вселенной (раньше-то лишь в ближние окрестности дворца успевали и осмеливались нос сунуть, причем только дважды), потому немного утратили представление о времени.
Были в рядах благовоний, даже купили там кое-что. В крытом рыночном квартале ювелиров, тихом и чинном (во всяком случае, торговались там без воплей в совсем уж полный голос и без хватания друг друга за бороды), с вооруженными стражниками при входе и ничем не примечательными внутренними смотрителями, что расхаживали меж рядов, вроде бы праздно поглядывая по сторонам; там ничего не купили. Были в рядах, где торгуют материей: там выбрали кое-что – два отреза алого шелка, лучшего, как им объяснили, сорта (ну и правда не худшего), каждый как раз достаточный для большого тюрбана, но тюрбаны у них уже были, так что обмотались ими по поясу, на манер кушаков.
Фруктов тоже купили. Честно говоря, не было там таких диковинок, местных или заморских, чтобы им прежде не доводилось пробовать; однако здесь все казалось слаще. Ну и потом, действительно: если так повелось, что самым лучшим и дорогим сортом персиков считается тот, что с белой мякотью и легко отделимой косточкой, то его во дворец и завозят. В самом крайнем случае можно во дворце иногда отведать персик с ярко-оранжевой мякотью, почти равного сорта. Зато те, что подешевле и помельче, с красными мраморными прожилками и такой косточкой, которую приходится обгрызать, измазываясь в липком соке до ушей и подбородка, во дворце не попробуешь. А то-то вкусны!
– Вытри рыло, Яши, – нарочито грубым подростковым голосом говорит старший мальчишка. И протягивает брату платок тончайшего дамаста, который для вытирания персикового сока на рынке пригоден, конечно, но смотрится где-то так же, как выглядел бы булатный ятаган, начни им кто-то резать черствую лепешку в дешевой харчевне.
– И ты свою рожу вытри, – столь же подчеркнуто бесцеремонным тоном уличного мальчишки отвечает младший, – а то меня учишь, а сам-то еще чумазее, Мих…
Старший без колебаний тычет его локтем в бок.