– Все, я готова.
Орыся бросила последний взгляд в зеркало – все в порядке, обычная служанка госпожи Михримах, одетая пристойно, никто не придерется.
К покоям матушки шли через сад. Дурманяще пахли розы, чирикали посаженные в клетку птицы, вертя головами и временами чистя пёрышки. Пробегавшие мимо две служанки окинули Доку-агу и Орысю любопытствующими взглядами, зашептались за спиной. У-у-у, злыдни, сплетницы, все-то им знать надо! Орыся, пользуясь тем, что под чадрой ничего не видать, высунула язык и скорчила противную рожицу. Но Доку-ага, казалось, мог видеть сквозь плотную материю, да и на макушке у него Аллах устроил парочку глаз: евнух обернулся, посмотрел укоризненно на воспитанницу. Девушка вспыхнула. Хотела было извиниться, но Узкоглазый Ага лишь вздохнул, отвернулся да ускорил шаг. Теперь приходилось бежать за ним чуть ли не вприпрыжку.
Хюррем сидела у кофейного столика – строгая и неприступная: губы поджаты, глаза глядят пристально и въедливо. Человеку, не привычному к порядкам в султанском гареме, хасеки показалась бы совсем молодой, едва ли не ровесницей тех юных невольниц, что по углам о ней шепчутся. Но Орыся родилась здесь, и воспитывали ее лучшие мастерицы своего дела, так что она не могла пропустить едва заметные паутинки морщин вокруг глаз матери, уже начавшую увядать кожу на ее шее и груди… И девушка от всего сердца, чисто и искренне пожалела Хюррем-хасеки, которая каждый день ведет бой против молодых и наглых, стремящихся завладеть сердцем султана. А еще каждый день бережет своих сыновей. Ведь там, в Манисе, сидит Мустафа, наследник престола, который убьет братьев Орыси, не задумываясь, едва взойдет на престол. Может, и не захочет убить, но убьет, ведь маячит за ним тень некогда грозной Махидевран…
– Здравствуй, – спокойно произнесла Хюррем, когда дочь грациозно поклонилась, – садись, выпей со мной кофе.
Орыся опустилась на ковер рядом с матерью. На миг показалось, что вот оно, признание – сейчас хасеки улыбнется и погладит ее по голове, как делала не раз с Михримах… Мысль промелькнула в глубине сознания – и ушла, растворилась в пропитанной жасминовым ароматом комнате, оставив после себя лишь легкое сожаление, словно послевкусие кофе на языке. Мать не станет делать того, чего не станет делать, и о чем тут говорить? Вот этот вопрос, кстати, и должен бы тревожить душу: о чем говорить-то будут?
Чашки опустели, и мать спросила без лишних предисловий:
– Скажи мне, Разия, ты уже знаешь, что Михримах выходит замуж?
Орыся кивнула, забыв, как дышать, боясь выдать себя случайным взглядом или жестом. И ладно бы себя, но ведь подвести можно было и сестру! Михримах говорила об этом браке не иначе как со слезами, а уж какими словами она называла жениха… Разумеется, когда никто не слышал.
Поэты, коих среди евнухов водилось с избытком, пытались возвеличить Рустема-пашу в глазах невесты, но то ли таланта не хватало, то ли материал для воспевания попался исключительно неблагодарный. Так что слова «мудрость» и «государственный ум» в посвященных Рустему-паше касыдах звучали куда чаще, чем «красота», «доблесть» и «благородство». А разве государственным умом очаруешь девушку? Нет конечно! Только ее отца и мать, что воистину ужасно!
– Хорошо. – Хасеки явно была удовлетворена покорным видом дочери и ее быстрым ответом, даже улыбнулась милостиво. – Тогда ты должна понимать, что и сама не можешь больше оставаться в султанском гареме.
А вот об этом Орыся до сих пор не думала. Да что там – и в голову не приходило! И ведь могла догадаться, глупая, но замечталась, забегалась, все свое время отдавая встречам с пригожими пленниками! А беда стояла на пороге, выжидала и вот бросилась хищным барсом на плечи.
Воистину, кого Аллах хочет покарать за недостойное поведение, тех он лишает разума.
Девушка в панике бросила умоляющий взгляд на Доку-агу, но тот стоял, скрестив руки на груди, и лицо его ничего не выражало. Непроницаемая каменная стена, а какие планы за той стеной строятся, то неведомо никому, кроме самого Узкоглазого Аги.
Может быть, даже и Аллаху неведомо. Вряд ли Нугами-сан ему все поверяет.
Вот уж точно лишняя мысль. Лишняя и несвоевременная.
– У меня есть планы насчет тебя, – продолжала мать. – Ты можешь уехать, уехать далеко отсюда, туда, где никто не узнает, насколько ты похожа на Михримах…
«Или… на Ибрагима-пашу?» – чуть не вырвалось у Орыси, но она сдержалась. К чему накликать на себя гибель? И без того уже тучи заволокли ее небо и вот-вот разразится буря с градом, безжалостно уничтожая все ростки светлого и прекрасного в ее сердце.