Мать тем временем продолжала рассказывать, как же хорошо и безмятежно будет жить «ее Разия» вдали от дома и родных ей людей. Да уж, ничего не скажешь, будущее у Орыси безмятежно, словно у погребенной заживо в могиле! Хорошо, как у неверного, горящего заживо в аду!
Узкоглазый Ага переступил с ноги на ногу, взгляд его на мгновение утратил неподвижность, словно евнух пытался сказать любимице: «Не бузи. Что-нибудь придумаем». Сделал это евнух, надо признать, вовремя – Орыся уже готова была безутешно разрыдаться. Но ничего, сдержалась, склонила голову, будто бы из вежливости, а на деле – чтобы скрыть слезы, и спросила:
– Ты говорила, почтеннейшая матушка, что это один из твоих планов в отношении меня. Разрешено ли мне будет узнать, каков другой план? Я, разумеется, исполню любую твою волю, просто…
Орыся не договорила – горло сжало спазмом. Но Хюррем благосклонно кивнула дочери:
– Твои слова разумны, и мне нравится слышать их. Ты уже убедилась, что я вовсе не желаю тебе зла, более того, дам тебе право выбирать. Возможно, звезды сложатся так, что ты сумеешь остаться в Истанбуле, даже иногда видеться с сестрой. В этом нет ничего особенного…
Орыся затаила дыхание. Но следующие слова матери повергли ее в ужас.
– Доку-аге пора занять подобающее ему место при дворе султана, – сказала Хюррем. – Довольно ему прозябать, обучая тех, кто недостоин целовать его сапоги. Я думаю, что султан поддержит мои планы, о которых с тобой, Доку, я поговорю попозже. Пока же мы держим совет о будущем Разии. Тебе нужна жена, Доку-ага, и я полагаю, что моя дочь подойдет как нельзя лучше.
Наверное, если бы небо в этот момент не падало на землю, а жизнь не раскалывалась на две половины, одна из которых казалась черной, как душа Иблиса, – если б это не случилось тогда, Орыся, пожалуй, посмеялась бы, увидев лицо Узкоглазого Аги. Изумление пробилось сквозь вечную маску безразличия подобно тому, как сель с гор пробивает себе дорогу, снося ветхие людские жилища, и течет, свободный и неукротимый, подхватывая и топя все, что попадается на его пути. На несколько мгновений лицо Доку-аги стало бесконечно удивленным и даже испуганным, и хотя Орыся не могла в полной мере насладиться невиданным зрелищем, именно оно помогло ей удержать себя в руках.
– Подумай над этим, Доку-ага, – не оборачиваясь, велела Хюррем, и евнух овладел собой, вновь став привычным до зевоты Узкоглазым Агой. Он поклонился и ровным голосом ответил:
– Слушаю и повинуюсь, моя госпожа.
– И ты тоже подумай над этим, Разия. – Мать пристально посмотрела на дочь. – Не торопись принимать решения, время еще есть, хотя его и немного. Но тщательно все взвесь.
Настала очередь Орыси низко кланяться.
– Слова великой хасеки-султан – путеводная звезда, ведущая меня в ночи, – отчеканила девушка привычные слова. А что еще ей оставалось ответить? – Я сделаю все так, как ты велишь, госпожа.
Хюррем снова снисходительно улыбнулась и жестом отпустила дочь. Не словами, не кивком даже – небрежным взмахом руки, как служанку, как простую рабыню…
А кто она еще для матери, если подумать? Обуза, вечное напоминание о той тайне, о которой сама Орыся упорно не желала вспоминать… Спасибо, что в живых оставили!
Но обидно-то как…
Орыся сама не помнила, как покинула матушкины покои. «Нет, – зло поправила себя девушка, – не матушкины вовсе. Покои великой хасеки-султан. Знай свое место, чернавка! У Хюррем есть одна дочь, и звать ее не Разия, а Михримах. Второй дочери нет и никогда не было, никогда, никогда!»
Сильные руки обхватили плечи девушки, и Доку-ага втиснул подопечную в один из неприметных коридоров. Затем властно прижал к себе.
– Плачь, – коротко приказал он, – полегчает.
И Орыся наконец-то разрыдалась – горько, взахлеб, как и положено плакать брошенным детям. А Доку-ага гладил ее по голове, как должна была гладить мать, вот только никогда не делала этого. С уст евнуха слетали странные слова – гортанные, с придыханием, каких никогда раньше не слышали стены Топкапы.
– Что это? – удивилась Орыся, более-менее придя в себя, и всхлипнула напоследок.
– Язык моей родины, – тихо ответил Узкоглазый Ага. – Вот послушай: там, где восходит солнце, есть удивительные острова, на которых живут похожие на меня люди. Правит ими император, который, как гласят предания, ведет свой род напрямую от великой богини…
Голос Доку-аги завораживал и успокаивал. Орыся слушала, и боль постепенно отступала. Не уходила, нет – просто прекращала терзать каждый уголок души острыми когтями, сворачивалась клубочком, как наигравшийся Пардино-Бей, и устраивалась поуютнее, смежив веки.