Дурочкой Михримах не была и, хотя ее и душила обида, вела себя безукоризненно. Понимать все понимала и впервые ощутила злую, клокочущую где-то в глубине сердца радость от того, что Аллах, бывает, позволяет обманываться и султанам. Дурная это была радость, что да, то да, но грех замолить всегда успеется – вот хотя бы рубиновый браслет пожертвовать на строительство мечети! А сейчас важно не сфальшивить, не допустить и малейших сомнений в себе. Ибо хоть и не виновата ни в чем перед великим султаном Михримах, а ей достанется, если вскроются старые дела, о коих всем бы забыть, да вот только вспоминают некоторые… Выколоть бы этим некоторым бесстыжие глаза да повырезать языки! И когда отошлют из гарема Михримах, предварительно казнив ее мать, хасеки Хюррем, то неважно уже будет, виновата девица, не виновата…
О делах матушкиных Михримах старалась не задумываться. Было там что-то, не было – разве ее, почтительной дочери, это забота? Она живет в гареме, как подобает султанской дочери, обучается всяческим наукам, ест сладко, спит мягко – уж кто-кто, а Михримах знала, каково приходится даже наложницам, к которым Сулейман давно потерял интерес. Что же тогда творят с женщинами там, за стенами султанского гарема? Она так не хотела. Мало ли, отчего мать пошла на этот страшный, смертный риск! Значит, были причины, а если и не было – все равно не Михримах судить. И не Михримах болтать о таком. Аллах свидетель, чтобы о подобных делах раскрывать рот, надо самой себе быть злейшим врагом!
А Сулейман Великолепный действительно глядел на девочку, словно бы впервые в жизни, хотя показывали ему дочь и в день ее рождения, и потом видел он ее в толпе служанок. Видел, но не обращал никакого внимания. Михримах была одной из многих, удел ее – замужество, она награда для кого-то, кто предан османскому престолу настолько, что султан пожелал выделить этого человека. Верным и преданным дарят племенных кобылиц, драгоценности, оружие… бывает, дарят и дочерей. А каков он, этот подарок, – дело уже десятое, главное – внимание султана.
И лишь сейчас, когда чернокожий евнух пробудил страшные сомнения, когда ядовитая змея ревности тысячей голов жалила сердце султана, наполняя его ядом сомнений и болью страдания, Сулейман Великолепный решил наконец взглянуть на свою дочь.
Свою ли?
Даже странно, как дорога́ султану стала Михримах именно в эту минуту, на пороге, возможно, непоправимого. Это дитя, пока еще угловатое, не налившееся женской прелестью, плод любви его и Хюррем… или любви Хюррем и кого-то другого.
Довольно, решил Сулейман. Хватит. Пускай потом его ждут ночи, исполненные адского пламени, пускай по пятам ходят две тени – Хюррем и Ибрагима-паши, самого дорогого сердцу друга, самого больно ранившего предателя, верного себе, но не султану, даже после смерти, – пускай так. Пускай. Но он должен узнать правду.
– Открой лицо, – попросил Сулейман мягко.
Михримах все равно вздрогнула, затрепетала. Не только как учили, – от страха тоже. И немного еще от стыда: пускай отцом был ей султан, но еще и первым мужчиной, перед которым она должна была откинуть чадру. А если не отцом, тогда тем более стыдно!
Она, конечно, привыкла к тому, что когда они вдвоем с сестрой, то чадру носит лишь одна из них, та, которая сейчас «служанка»… И, конечно, чаще всего ею была младшая, Орыся. Но ведь это в гареме, там мужчин нет. Есть евнухи – и есть иногда мальчики, которые к тому же братья. Причем старшим из них теперь в гареме тоже делать нечего.
Но отказать султану, повелителю Блистательной Порты, было нельзя. Не в человеческих это силах, и уж тем более не в силах слабой женщины.
Михримах повиновалась. Стояла молча, глядя в пол, кусала губы, хотя должна была улыбаться. Но стыд и страх оказались сильнее науки.
Сулейман вглядывался в черты дочери. Вот этот разрез глаз – наследство от Хюррем, несомненно. Нос с горбинкой вроде бы его… но у Ибрагима горбинка тоже имелась! Кто сейчас разберет? Губы… чьи это губы? Изгиб чьих уст они повторяют? Кто целовал Хюррем в ту ночь, когда была зачата Михримах?
Фигура у нее будет материнской, султан видел это уже сейчас. И рост тоже такой, как у матери. Что ни говори, а похожа Михримах была на ту, которая для Сулеймана сейчас казалась драгоценнее всех сокровищ. На ту, которую, возможно, он скоро отправит на смерть, ибо нет преступления для женщины горше, нежели измена мужу. А если муж твой правит империей, то вина тяжелее втройне.
Томительно текли секунды, все реже звучали раскаты грома за окном и вскоре вовсе затихли, сменившись монотонным шумом дождя, а Сулейман все стоял, вглядываясь в напряженное девичье личико, не в силах заставить себя осуществить то, что должно. Наконец медленно, будто сам себе подписывал смертный приговор, откинул с висков Михримах тяжелую волну русых волос.