И замер, веря и не веря собственным глазам, в состоянии лишь мысленно благодарить Аллаха за милость, за то, что приговор отменили в последний момент, что все теперь будут живы и счастливы. Стоял так, сам не ведая сколько, уставившись на гладкую девичью кожу на висках, – никакой проклятой родинки, благодарение небесам! – и, может, простоял бы всю ночь, если б Михримах не покачнулась и не вздохнула судорожно, прикрыв глаза. Тогда Сулейман спохватился, отпустил дочь, и Михримах тут же тяжело осела на ковер.
– Что с тобой? Здорова ли? – В голосе отца звучало искреннее участие и, может быть, даже нечто большее. Радость? Разочарование? Михримах не знала. Знала лишь, что сейчас пришло ее время.
– Наверное… здорова… великий султан, я… – Рыдания прорвались, и были они совершенно искренними: девочка слишком много пережила за этот вечер. – Я была совсем не одета! Он схватил меня за руку и потащил! Я не знаю, что… чем я виновата… я упражнялась…
Горло перехватило, и Михримах начала беспомощно раскачиваться, сидя на ковре, тяжко, со всхлипами хватая ртом воздух. Сулейман бросился на колени сам, держал дочь за плечи, успокаивал, говорил, что виновный обязательно понесет тяжкое наказание.
– Не надо наказания! Просто разреши мне… ты султан… разреши надеть чадру! – И Михримах снова горько расплакалась.
– О, Аллах! Прости меня, дочь. Конечно, ты можешь надеть чадру. И я подумаю, чем вознаградить тебя за этот день, клянусь Пророком, мир ему! Ты будешь довольна.
Михримах прижималась к плечу отца и радовалась, что лицо ее привычно скрыто. Из глаз лились слезы, а губы сами собой складывались в довольную улыбку.
Чуть позже, когда стражи раз и навсегда увели визжащего, лепечущего что-то про ведьм Кару, когда султан лично, своим платком вытер дочери слезы, стража робко доложила, что султанша ждет у дверей.
Сулейман вздрогнул. Да, он сам запретил пускать к себе Хюррем-хасеки. Но было это, казалось, вечность назад. С тех пор все изменилось. Он сам изменился.
Он встал и вышел, чтобы встретить свою любовь, свою жизнь, свою хасеки.
– Прости меня, – сказал при всех, демонстративно не замечая, как округлились глаза стражей. И точно знал: Хюррем его поймет.
– Мой султан вправе проверять слова людей, говорящих ему об измене. – О да, Хюррем всегда была смелой и умела называть вещи своими именами. – Пусть молит о прощении тот, кто потревожил покой моего султана лживыми речами.
– Скоро он ни о чем не сможет умолять, – небрежно махнул рукой Сулейман и улыбнулся супруге. А его хасеки подалась ему навстречу. Как обычно.
Когда Михримах уходила обратно в гарем, мать обернулась к ней и одними губами произнесла:
– С тобой мы поговорим позже.
Михримах послушно кивнула. Она понимала, что разговор не будет ни легким, ни приятным. Хюррем-хасеки терпеть не могла, когда кто-либо нарушал ее приказы, а Михримах, честно скажем, напроказничала вдоволь.
Но понимала Михримах и другое.
Гроза в этот раз обошла стороной ее и ее семью.
3. Те, кто помогает
Орыся пришла в себя на кушетке.
Как-то медленно возвращалась она в этот мир, не сразу, странно и в то же время привычно: сквозь тягостный мрак, сквозь сладостную истому… желание снова закрыть глаза и забыться, чтобы в том забытьи увидеть что-то, от нее ускользнувшее… или вовсе ничего не увидеть…
А потом мутная пелена вдруг разом соскользнула с ее глаз и сознания.
Изразцовый потолок, белый с зеленым. Тень от оконного переплета в левом углу, обрамляющие стекла контуры сетчатых рам – восьми-, а не шестигранные.
Внутренние палаты, комната благовоний и притираний – вот она где сейчас.
Это не покои хасеки, где Орыся только что (или не только что?) находилась, а соседнее крыло. То, где расположены их с Михримах комнаты.
Девочка сначала сообразила это (зрение проснулось раньше, чем иные чувства), а потом уже почуяла «толстый аромат». Так они с сестрой шутили, потому что если сплетается целый ворох «тонких ароматов»: амбра, жасмин, мускус, фиалковый корень, розовое масло, – то получается… что? Правильно. Благовоние, которое уместно назвать «запах тяжело навьюченного верблюда в жаркий день после трех фарсангов пути».
С сестрой…
Где Михримах?!
Спокойно. Не спешить, не выдавать тревоги. Еще раз оглядеться, прислушаться.
Да, Орыся лежит на кушетке, застеленной атласным покрывалом. И она полностью одета, лишь туфелек нет на ногах, а еще… еще нет головной повязки вместе с чадрой.