Тот, кого назвали Одуванчиком, лишь покачал головой. Точнее, следовало бы сказать «покачала», но Орыся и Михримах еще в самом начале своей отчаянной эскапады условились называть друг друга только так, как называли своих учеников евнухи.
Уже был случай, когда во время вылазки на рынок они себе совсем особые имена придумали, и та затея сестер чуть не завершилась горестно. А тут даже не рынок. Так что хватит, излишняя ложь не на пользу. Они сейчас представляют собой тех, кем действительно являются, – обитателей дворца, насельников гарема.
Кто скажет, что это неправда?
Поначалу их это развлекало. Ведь так здорово переодеться в самолично сшитые одежды – точную копию одеяний евнухов-учеников – и удрать с гаремного праздника, сославшись на головную боль, чтобы погрузиться в праздник настоящий, невыдуманный, разудалый и немножечко безумный!
Но постепенно пришел страх.
Все-таки ни Михримах, ни Орыся никогда так не углублялись в чрево Истанбула. Тут даже вылазка в Капалы Чарши кажется лодочной прогулкой по сравнению с галерным рейдом.
– Эй, зеваки! Эй, ротозеи! Эй, почтеннейшая публика и вы, беспутные гуляки!
Очередной зазывала, казалось, вынырнул из пустоты подобно шайтану и завопил прямо в уши «евнухов». Те испуганно шарахнулись, как и еще пара-другая горожан, но зазывалу это нисколечко не смутило.
– Эге-гей, ну-ка, все слушайте меня, да не вздумайте говорить, будто не слышали! – продолжал он кричать. – Прямо на соседней площади знаменитейший из знаменитых, великий Кер Хасан, чей язык подобен жалу змеи, чьи шутки острее смеси красного и черного перца и жгут сердца подобно адскому огню, дает представление! Театр теней ждет вас, да только глядите – вдруг не дождется? Это же сам Кер Хасан, чья матушка хохотала всю беременность, потому что ребенок щекотал ее утробу! Ну-ка, кому охота послушать историю цыгана Карагеза и его приятеля Хадживата, который оставил на распутника из распутников свою прекрасную жену, взяв с того слово стеречь ее честь? Кер Хасан так расскажет эту историю, что вы уползете с площади, держась за животы, потому что ходить не сможете, ведь хохотать будете до упаду!
Михримах и Орыся переглянулись. Они видели театр теней: султан Сулейман, желая развеселить супругу свою, Хюррем-хасеки, как-то раз повелел дать представление на одной из площадей Топкапы, там, где можно было выглядывать из зарешеченных окошек галереи второго этажа. Но речь в том представлении шла о великом султане, завоевавшем Египет. Никакого цыгана Карагеза не было и в помине.
Горожане тем временем валом повалили на площадь, в сторону которой указывал толстый палец зазывалы. Орыся заметила, что многие ведут с собой женщин, и шепнула сестре:
– Мальва, гляди! Может, ничего постыдного и нет в этом Карагезе?
Михримах с сомнением пожала плечами, но пошла за сестрой.
Они успели вовремя: возле сцены как раз оставалась пара неплохих мест, откуда открывался прекрасный вид на происходящее.
Сам театр теней был похож на тот, который Орыся видела, сидя рядом с матерью: большой кусок ткани, натянутый на шестифутовую раму. За ней горели масляные лампы, отбрасывающие на раму яркий свет. Во время представления именно там, между рамой и лампами, должны были появляться фигуры героев.
И представление началось.
Сперва появилась кукла, представившаяся Хадживатом, строителем мечети. Выглядел этот Хадживат словно какой-то обедневший бей, да и говорил похоже: под звуки флейты и мерные удары тамбурина декламировал газели о судьбе и предназначении мужчины: любить, воевать, вздыхать под луной о возлюбленной и умереть во славу родины. Все это шло вперемешку и звучало, по мнению Орыси, достаточно глупо. Михримах тоже морщилась временами. Привыкшие при дворе султана к лучшим образчикам изысканной поэзии, девочки находили декламацию Хадживата неуклюжей, плоской и лишенной всяческого смысла.
Как выяснилось, дурным поэтом и паршивым рассказчиком считали Хадживата не только Михримах с Орысей, но и новый персонаж театра теней, тот самый Карагез, о котором говорил зазывала. Выглядел Карагез, надо признать, презабавно: тощий, с огромной головой, на которой красовался величественный тюрбан. Время от времени тюрбан, к восторгу зрителей, сваливался с неистово машущего руками Карагеза, и тогда взору зевак открывалась внушительных размеров лысина. А еще у него был… хм… Нет, Орыся видела мужское достоинство в любом состоянии, когда читала трактаты, посвященные искусству любви. Но там оно было все же не таких огромных размеров.
Рядом охнула и покраснела Михримах.