Глава 22. Кузницы
Скрипучий, гулкий голос Станниса Баратеона все еще звучал в ее ушах, сухой и бескомпромиссный. Договор был заключён. Цена, отданная за союз, казалась непомерной, обжигающей, как мороз. Но выбора не было.
Она остановилась у высокого, узкого окна в стене башни Драконьего Камня, вглядываясь в серые, вздымающиеся волны Узкого моря, которые с грохотом разбивались о черные, скалистые берега. Небо, затянутое низкими, тяжелыми облаками, сливалось с бушующей водой, создавая ощущение бесконечной, беспросветной серости. Ветер завывал за окном, проникая в щели и заставляя Сансу покрепче кутаться в тяжелый плащ.
— Миледи, — раздался за спиной тихий, но твердый голос сира Родрика Касселя. Он почтительно кашлянул, ожидая ее внимания. Старый рыцарь был ее тенью, ее опорой в этом чужом и суровом краю, его присутствие всегда успокаивало. — Корабль к отплытию готовят. Но вы хотели осмотреть кузницы перед уходом. Мейстер Лювин был очень настойчив относительно обработки драконьего стекла.
Санса медленно кивнула, отрывая взгляд от моря. Кузницы. Драконье стекло. Последняя надежда Севера. Она помнила слова мейстера Лювина, его тонкие пальцы чертили в воздухе сложные символы, объясняя: обычный уголь не даст нужной температуры, драконье стекло требует особого, почти алхимического огня, чтобы стать податливым, но не хрупким. Ей нужно было убедиться, что эти угрюмые люди Станниса, привыкшие к простой стали, понимают эту тонкую, жизненно важную разницу.
Путь в кузницы Драконьего Камня вел вниз, в самые нижние ярусы крепости, вырубленные прямо в вулканической породе острова. Стены здесь были черными, оплавленными, источающими слабый, но постоянный жар. Воздух становился тяжелее с каждым шагом, плотным, горячим, насыщенным едким запахом серы, металла и пота. Санса прикрыла рот и нос тонким батистовым платком, который, казалось, ничуть не помогал. В прошлой жизни она никогда не выносила запаха гари, а теперь это стало частью ее новой реальности. Желудок предательски сжался.
— Осторожнее, — произнес грубый, хриплый голос. Главный кузнец, коренастый человек с выжженной, покрытой шрамами бровью, почтительно склонил голову, но его взгляд был полон скептицизма и раздражения. — Здесь не место леди. Здесь грязь и жар, а не благовония и вышивка.
Санса почувствовала, как внутри нее поднимается знакомый холод, тот самый, что она переняла у Серсеи Ланнистер. Стальная маска безразличия опустилась на ее лицо.
– Здесь место тому, кто платит, — ответила она, ее голос был ровным, ледяным, лишенным всякой интонации, точная копия интонаций королевы, когда та желала поставить кого-то на место. Кузнец на мгновение замер, его мускулистая рука сжала молот, но он тут же опустил взгляд, примолкнув.
Она прошла вдоль бесконечных рядов горнов, извергающих оранжевое пламя. Несколько десятков человек, их лица были покрыты сажей и потом, ковали наконечники стрел и кинжалы из черного, матового стекла. Работа была невероятно тяжелой и медленной. Стук молотов звучал глухо, не так звонко, как по стали, а скорее как приглушенный удар по камню. Стекло крошилось при каждом неудачном ударе, с треском разлетаясь мелкими острыми осколками. Кузнецы работали в толстых кожаных перчатках и передниках, но их руки все равно были изрезаны. Санса мысленно прикидывала, сколько стрел они успеют сделать до того, как Зима окончательно опустится на Вестерос, сколько кинжалов изготовят. Слишком мало. Катастрофически мало. От этой мысли по спине пробежал холодок, несмотря на адский жар вокруг.
Глава 23. Судьба
Возле дальнего горна, который светился особенно ярко, кто-то ковал не стрелу и не кинжал, а что-то совсем другое. Санса почувствовала некий внутренний позыв и подошла ближе.
Парень был молод — пятнадцать-шестнадцать лет. Широкоплечий, с грязными светлыми волосами, прилипшими к потному лбу и вискам. Он держал молот так, будто тот был продолжением его руки, а не тяжелым инструментом из железа. Удары падали ровно, без лишнего усилия, но с такой сосредоточенной, почти яростной силой, что искры из раскаленного докрасна драконьего стекла летели до самого черного потолка, осыпаясь вокруг него, словно маленькие звезды. В его движениях была не только сила, но и удивительная грация, отточенность, которая могла прийти только с годами упорного труда.
Он не заметил ее, полностью поглощенный своей работой. Санса стояла с минуту, наблюдая, как он поворачивает еще не сформированный клинок, подносит его к свету горна, проверяя баланс, словно чувствуя его кожей, и снова бьёт молотом, придавая форму будущему оружию. Каждый удар был песней, рождающейся в огне.
— Это меч, — сказала она наконец, ее голос прорезал шум кузни.
Парень поднял голову. Глаза у него были синими — такими яркими, пронзительными, что казались неуместными в этом мрачном, серном подземелье. В них читалось удивление, но и некая настороженность.
— А вы леди, которая умеет узнавать мечи с первого взгляда, — ответил он. В его голосе не было насмешки, скорее просто констатация факта, смешанная с легким недоумением.
— Я леди, которая заказала тысячу наконечников для стрел из этого камня, — поправила Санса, позволяя нотке раздражения проскользнуть в голосе. — А ты куёшь клинок. Для кого? Каждый удар по стеклу бесценен.
— Для себя, — Джендри опустил молот на наковальню с глухим стуком, от которого дрогнула земля. Его взгляд был прямым и честным. — Я хочу, чтобы мой последний удар был красивым.
Санса невольно улыбнулась, эта улыбка была горькой и совсем не такой, как раньше. Красивые удары… это из рыцарских песен. Только теперь, в этой жестокой реальности, она знала, что красивые удары не спасают. Они лишь дают умереть с достоинством, а достоинство было редкой роскошью.
— Тебя как зовут? — спросила она, хотя ответ уже горел в ее мыслях.
— Джендри, миледи. Ничей сын и ничей слуга.
— Ничей сын, — повторила она, словно пробуя слова на вкус. В кузнице было невыносимо жарко, но ей вдруг стало холодно, пробирающе холодно, от осознания того, что сейчас она может изменить еще одну судьбу. Или разрушить ее.
Джендри — бастард Роберта Баратеона. Санса никогда не видела его вживую.
— А если я скажу тебе, что твой отец был королём? — сказала она тихо, почти шепотом, чтобы их разговор не услышали другие, слишком занятые своим тяжким трудом.
Джендри замер. Молот, казалось, повис в воздухе, его тяжесть вдруг стала осязаемой. На его лице промелькнула целая гамма чувств: удивление, недоверие, затем настороженность, смешанная с болезненной надеждой.
— Тогда я скажу, что вы леди, которая говорит странные вещи, — ответил он наконец, его голос был сухим и натянутым.
Санса шагнула ближе, ее взгляд не отрывался от его лица. В его синих глазах заплясали отблески огня, и она видела в них тень старого, могучего короля.
— Твой отец – Роберт Баратеон, — произнесла она, чуть громче. — Я знаю это.