Одна старуха, голос тонкий, как трещина в глине, спросила простое, страшное:
— А если мы не выживем?
Санса посмотрела на неё; её глаза стали мягче на долю секунды.
— Тогда мы встретимся в чертогах предков, — ответила она. Её слова были скорее обещанием для тех, кто хотел верить, чем для неё самой. Санса не верила в чертоги так, как верили они, но понимала: им нужна была опора. И если надежда может согреть сердце на одну ночь — пусть будет так.
В углах крипт слышались тихие всхлипы, шёпоты молитв и звуки утеплённой ткани. Леди устроилась рядом с входом, её тёплый грудной воздух контрастировал с камнем; волчица слушала и оберегала, как живой оберег. Санса оперлась о холодную стену, сжала кулаки, собрала в себе страх и превратила его в хладнокровие — потому что впереди была битва, и ей нужно было быть той, кто ведёт.
Нед пришёл в крипты перед самым рассветом. Он спустился по каменным ступеням, тяжело опираясь на трость, и нашёл Сансу в самом дальнем проходе, где она сидела рядом с группой детей, рассказывая им старую северную сказку о короле-зиме.
— Ты нужна мне наверху, — сказал он. — Последние приказы перед битвой. Я хочу, чтобы ты была рядом.
Санса кивнула. Она поцеловала маленькую девочку в лоб и подошла к отцу.
— Я готова.
Они поднялись из крипт вместе, и когда они вышли во двор Винтерфелла, небо уже начинало сереть. Последняя ночь перед Долгой ночью уходила, уступая место последнему рассвету.
Санса посмотрела на стены, на людей, на знамёна, развевающиеся на ветру. И в ней, где-то глубоко, где жил страх, зажглась искра — искра надежды, что на этот раз всё будет иначе.
— Мы победим, — сказала она тихо, так, чтобы никто не услышал.
И Леди, стоявшая рядом, тихо рыкнула в ответ.
Глава 32. Битва
Санса стояла на зубчатой стене Винтерфелла; камень под ногами отдавал сырой холодом, а ветер с холмов резал лицо, будто сам край света пытался прорваться внутрь. Сердце её колотилось, как птица в клетке — не от страха только, а от ожидания, от той тяжёлой тишины перед бурей. Рядом на холодном камне сидела Леди: большая, шерсть её взъерошена, загривок реял, желтые глаза сверкали в полумраке — глаза не животного, а стража, который знает цену угрозе и не позволит ей пройти.
Внизу, на поле, сгущалась ночь мертвых. Ряды и ряды вурдалаков ползли по земле, их движения были хищно-режимными, как у стаи насекомых: пустые глазницы, рваные плоти, кости, торчащие из рук и бедер. Ветер приносил запах гнили и льда, словно сама земля уже начинала тлеть. Огромные пауки, размером с лошадь, таращили свои багровые фасеты; белые ходоки на звериных тушах врезались в тьму, а их взоры горели холодным, синим светом. Над ними возвышался Король Ночи на ледяном драконе — чешуя зверя блестела, как полированный лед, глаза отдавали холодом, из пасти не вырывалось пламя, а рвалась струя ледяного ветра, что замораживала всё на своём пути, превращая дыхание солдат в хрустальный пар.
— Вот он, — прошептала Санса, и в её голосе скользнул и страх, и стальная решимость.
Нед стоял рядом, опираясь на меч — лицо скупое на эмоции, но плечи твёрдые, как крепость. Робб — с другой стороны, бледный, сжатый, рука его не отпускала рукоять; в ней играла юношеская ярость и усталость. Бран сидел где‑то внизу, в криптах; глаза его были закрыты, но он уже плёл свои невидимые нити зрения через воронов, и мир на стене дрожал от его далёкого взгляда.
— Огонь! — скомандовал Нед. Его голос разрезал холод, и сотни рук кинулись к луку.
Первая волна.
Стрелы из драконьего стекла взмыли в небо — острые, чёрные в лучах сумерек. Каждая, попадая в плоть вурдалака, разрывала её не кровью, а крошечной бурей тёмной пыли: тело рассыпалось, как старый плат, и оставляло за собой едва заметную синею. Лучники напрягались до боли в пальцах; воздух звенел, как струна. Но их было слишком мало. За каждой уничтоженной мишенью из мрака выползали две новые фигуры, губы их были синие, зубы — желтыми иглами.
— Слишком много, — сказал Робб, и в его голосе звучала та боязнь, которую не спрячешь под мундиром. — Мы не убьём их всех.
— Не убьём, — согласился Нед, — но задержим.
Он поднял руку, и в ответ лучники выпустили вторую волну — стрелы, обмазанные горючей смесью. Они вспыхивали в гуще мертвецов, будто солнце вдруг проснулось в ночи: огненные взрывы поднимали черные столбы дыма, тушки вурдалаков загорались, а пламя ползало по их телам, оставляя за собой только черноту и крошку льда. Горящие мертвые гнили без звука: они не рыдали, не просили, но пламя съедало их, меняя форму битвы.