На стене люди выдохнули. Кто-то засмеялся — нервно, истерично.
— Этот удар за нами! — крикнул Нед, поднимая меч. — Смотрите! Драконье стекло горит! Мы можем их остановить!
Но торжество длилось лишь мгновение.
Санса почувствовала холод раньше, чем увидела. Он пронзил её насквозь, как стальной клинок — глубокий, пронизывающий, абсолютный. Она подняла глаза и увидела Короля Ночи.
Он стоял на ледяном холме, подняв руки к небу. Снег, падавший крупными хлопьями, вдруг застыл — капли повисли в воздухе, как стеклянные бусинки. Ветер, который только что рвал плащ Неда, превратился в тягучий, ледяной поток, от которого застывала кровь в жилах.
Король Ночи опустил руки.
И пламя потухло.
Не медленно, не постепенно — оно застыло в один миг. Языки огня стали прозрачными, хрустальными, замёрзшими в движении. Канавы, ещё секунду назад пылавшие огнём, превратились в ледяные скульптуры, обледенелые чудовищные цветы, которые с громким хрустом начали растрескиваться и осыпаться вниз, как разбитое стекло.
Холод накрыл стену.
Щиты покрылись инеем. Войска зашатались от удара, и люди в первом ряду упали, сжимая оледенелые копья. Металл трещал и ломался в их руках. Оружие, выкованное из лучшей стали, рассыпалось на части, будто было сделано из хрупкого стекла. Ледяной ветер пронёсся по стене, и Санса услышала крики — и в них были не только ужас, но и боль.
— Отступать! — закричал Нед, но его голос почти не был слышен. — Второй ряд, держать щиты! Первый ряд — отойти!
Робб схватил отца за плечо, указывая вперёд. Там, за оледенелыми канавами, мертвецы снова поднимались. Огонь исчез, и они шли снова — без остановки, без страха.
— Они перейдут ров, отец! — крикнул Робб, и в его голосе слышалась не только паника, но и пронзительная ярость, бессильная перед чудом смерти. — Нас сметут!
Санса посмотрела вниз. Мёртвые уже подходили ко рву. Первые ряды начали спускаться, скользя по льду, падая и вставая снова. Их было слишком много. Настолько много, что они заполняли весь горизонт — бесконечное море тусклых, серых, движущихся тел, которых нельзя было остановить стрелами и мечами.
— Нет, — прошептала Санса, и в голосе её дрожала горечь: неумолимая, холодная. — Только не сейчас. Только не так.
Она посмотрела на отца. Нэд стоял на самом краю стены, держась за древко знамени, и смотрел на приближающуюся армию. Его лицо было спокойным, но Санса видела: он тоже знал, что огонь не вернуть, что стена не выстоит, что этой ночью они все могут умереть.
— Санса, — сказал Нед, не оборачиваясь. — Иди в крипты.
— Нет, отец. — Голос её не дрогнул. — Я не уйду. Есть ещё один способ.
Нед повернулся, и в его взгляде мелькнула тревога. Он знал, о чём она говорит. Он видел, как она готовилась — как кормила Леди своей кровью, как шептала древние слова у Вейрвуда. Нед никогда не понимал этого — он был человеком Севера, но не древних традиций, — но он доверял дочери. Доверял, потому что она уже доказала, что её сны не лгут.
— Ты уверена? — спросил он тихо.
— Да, отец. — Санса посмотрела на Леди. — Пришло время.
Она опустилась на колени. Снег под ней был холодным, но она не чувствовала этого. Она только смотрела в глаза волчицы — жёлтые, умные, любящие. Глаза, которые смотрели на неё с щенячьего возраста, когда она впервые взяла Леди на руки.
— Прости меня, — прошептала она. — Но без тебя мы не победим.
Она достала кинжал — тонкий и матовый, выточенный из драконьей кости. Лезвие было холодным на ощупь, но сейчас имела значение не металл, а действие. Санса сжала рукоять, дернулась, и лезвие впилось в её ладонь — боль вспыхнула ярко, как сигнальная свеча, и кровь потекла ровной нитью. Она простёрла руку к Леди, и тёплая, живая кровь побежала по пальцам.
— Пей, сестра, — прошептала она, и звук её голоса был почти мольбой и почти приказом. — Стань той, кем ты должна быть. Защити нас.
Волчица подошла. Санса чувствовала, как тёплый шершавый язык скользит по ранке — нежно, почти невесомо. Но в тот миг, когда капля крови коснулась губ Леди, в её жёлтых глазах вспыхнул белый, ослепительный свет.
Тело животного вздрогнуло. Мышцы сжались и разжались, кости трещали и перестраивались, растягиваясь и расширяясь. Шерсть — серая, мягкая — вдруг засветилась серебром, как лунный свет на снегу. Рост удвоился, утроился: огромная тень поднялась над стеной, закрывая собой факелы. Серебристая шкура переливалась, как ледяная броня, и каждый волосок на ней искрился магией.