— Леди... — прошептала она, пальцы бессильно тянулись к пустому месту у подножия стены. — Леди...
Она чувствовала, как отрывается часть её самой — та, что жила в рефлексах волчицы, в её ночных снах, в чужой теплоте. Это было не просто потерей — это была ампутация души.
Нед подошёл тихо, его лицо было белее снега; он положил большую, тёплую руку на её плечо и прижал к себе.
— Ты спасла нас, дочь. Ты спасла всех, — сказал он, и в голосе его была и гордость, и боль.
— Я не спасла её, — ответила Санса, и голос её был тоньше рева ветра. — Она спасла нас. И умерла за это.
Робб стоял рядом, отчётливо молодой и слишком серьёзный; губы его были сжаты, а взгляд — тугим, как натянутый лук.
— Она была хорошей волчицей, — сказал Робб просто, и в этих словах было столько же правды, сколько и невозвратимости.
— Она была частью меня, — прошептала Санса. — И теперь эта часть умерла.
Тишина висела над полем как тяжелое покрывало; небо будто прислушивалось. В сердце каждой стены, каждого камня Винтерфелла ещё догорал отблеск белого пламени — память о том, что было отдано и что теперь не вернуть.
Глава 35. Шелест Вейрвуда
Три дня Винтерфелл молчал. Не от пустоты — живых осталось достаточно. Молчали камни, молчала наледь на стенах, и даже ветер, казалось, примерз к небу, не смея осквернить тишину после того, что осталось на поле. Дым от погребальных костров уходил в серую пустоту ровными, мертвыми столбами. В нем не было запаха победы. Только гарь, озон и сладковатая гниль мокрой золы.
Санса не выходила из комнаты два дня.
Она лежала на кровати, подтянув колени к груди, и смотрела в трещину на штукатурке.
«Леди.»
Она не плакала. Слезы закончились еще на стене, когда тело волчицы — огромное, слепящее — рассыпалось белой пылью, и ветер стер его с лица земли. Санса помнила холод камня под коленями. Помнила, как Робб подхватил ее, как беззвучно открывался рот Арьи. Слов не было.
В комнату входили тени. Мейстер — проверить повязку, подлить горькую настойку. Арья — посидеть на краю, помолчать и уйти. Бран — постоять в дверях своими новыми, мертвыми глазами, в которых было слишком много понимания.
Отец пришел на третий день. Сел на стул поодаль, будто боялся ее обжечь.
— Я не знаю, что сказать, — признался он. — Я не понимаю этой магии. Но я видел, как ты стояла. И знаю, что без тебя мы бы все замерзли там, во тьме.
— Без нее, — поправила Санса. Горло выдало лишь сухой хрип.
— Без нее. И без тебя.
Он помолчал, глядя на свои руки.
— Лорды спрашивают, кто поведет их. Мандерли хочет совет. Гловеры — нового короля. Амберы готовы идти за волчицей. Но волчицы больше нет.
— Есть, — сказала Санса и впервые за три дня повернула голову. — Есть Старки.
Нед долго смотрел на нее. Потом медленно кивнул.
— Есть Старки. Отдохни еще день. А потом надо жить. Так делают все. Даже когда не хочется.
Он ушел. Санса осталась одна. Но под слоем пепла в ее груди что-то слабо щелкнуло. Искра.
На четвертый день она встала.
Служанка умыла ее, переодела в простое серое сукно — не траур, но не жизнь. Санса сама заплела косу, не глядя в зеркало.
Она шла, не думая. Ноги сами вынесли ее во двор, мимо остывающих углей, мимо людей, которые расступались. Не с почтением — с животным трепетом. Кто-то выдохнул за спиной: «Это она».
Кузница дышала жаром. Дым из трубы вился тонкой, упрямой струйкой — Север всегда чинил себя сам.
Санса замерла в дверях.
Джендри стоял у горна. Спиной, в одной рубахе, закатанной по локоть. Плечи в саже. Он выправлял искореженный клинок, и каждый удар молота был ровным, как биение сердца. Он не слышал ее за ревом пламени.
Санса смотрела на его шею, на каплю пота, катящуюся по позвоночнику, и чувствовала, как к горлу подкатывает тугой, горячий ком.
«Жив.»
Джендри обернулся, почувствовав взгляд. Молот замер. Его лицо — усталое, с темным ожогом на скуле — вдруг потеряло всю тяжесть. В нем осталось только огромное, неумелое облегчение.
— Миледи, — голос сел, как после долгого крика. — Вы живы.
— Я жива, — ответила она.
Они стояли так мгновение. Молот лег на наковальню. Джендри вытер руки о тряпку по привычке и шагнул к ней, но замер, вспомнив, кто она и кто он.
— Я слышал, — сказал он тихо. — О волчице. Говорят, она стала светом и убила Короля Ночи.
— Она умерла, — слова Сансы были ровными, но перевязанная ладонь под бинтом мелко задрожала. — Она умерла за нас. За всех.