Джендри посмотрел на ее руку. Потом в глаза. В его взгляде не было ни страха, ни благоговения.
— Можно? — спросил он и осторожно, как берут осколок драконьего стекла, взял ее ладонь. Его пальцы были грубыми, в старых ожогах, и обжигающе горячими.
Санса не отняла руку.
— Я ничего не смыслю в магии, — сказал кузнец. — Я не лорд. Но я знаю: то, что ты сделала — не колдовство. Это жертва. А жертва всегда из плоти. И она всегда болит.
— Ты странный. Все говорят о богах. А ты — о плоти.
— Плоть и кровь — единственное, что я умею ковать, — ответил он.
Санса долго молчала. Потом сжала его пальцы — слабо, но твердо.
— Я запомню.
И ушла. Но на пороге оглянулась. Джендри стоял у горна, и огонь золотил его лицо.
Весна пришла в Вестерос через год. Она пришла неохотно, пятнами: на юге Дейенерис Таргариен уже примеряла корону Шести Королевств, и драконы рвали небо над Красным Замком. Сансе было все равно. Север ее не касался.
Север стал другим.
Нед Старк вернулся в Винтерфелл с одной рукой и объявил, что королей больше не будет. Лорды, видевшие, как ночь обратилась в день, согласились. Робб стал Лордом-протектором и женился на дочери Мандерли — по сердцу, что было редкостью. Арья исчезла за Узким морем. Бран застыл в своей башне, роняя в пустоту странные слова. Рикон рос диким.
А Санса не вышла замуж.
К ней сватались — лорды с Юга, лорды Севера, даже один дорнийский принц. Она отказывала вежливо и окончательно. Шептались, что Леди Винтерфелла выжила из ума, запершись в четырех стенах. Санса не спорила. Она просто жила.
Она вела переписку с югом, следила за амбарами. Каждое утро она сидела под чардревом с вырезанным лицом. Иногда молча. Иногда говорила. С кем — никто не знал.
А по вечерам она приходила в кузницу. Сначала — по делу. Потом — просто так. Садилась на колоду у стены и смотрела, как двигаются его плечи. Он работал. Она молчала. Им было хорошо в этой тишине.
Иногда он говорил — про закалку стали, про угол удара. Она слушала. Иногда она рассказывала — про книги, которые читала в Королевской Гавани, про сны, в которых бегала на четырех лапах. Он слушал так же внимательно, как смотрел на раскаленный металл.
— Люди говорят, — сказал однажды Джендри, не отрывая молота от наковальни, — что Леди Винтерфелла умрет старой девой.
— Люди много чего говорят, — ответила Санса.
— А если бы она вышла за того, у кого нет ни имени, ни земель? Что бы они сказали?
— Что Леди Винтерфелла сошла с ума, — она подняла на него глаза. — А что сказал бы ты?
Джендри отложил молот. Вытер руки о фартук. Подошел и опустился на одно колено.
— Я бы сказал, что кузнецу не нужны земли. Ему нужен очаг. И если ты позволишь, я построю его здесь. Рядом с тобой.
Санса смотрела на него долго.
— Ты странный, — прошептала она.
— Я знаю, — сказал он и улыбнулся.
Однажды, много лет спустя, Санса сидела у Вейрвуда. Рядом сидел Джендри.
— Знаешь, — сказала она, глядя на дерево, — я всю жизнь боялась, что не успею. Что все будет зря.
— И что? — спросил он.
— И ничего, — ответила она и улыбнулась. — Успела.
Она взяла его руку в свою — грубую, теплую, знакомую до последней мозоли. И закрыла глаза.
«Леди. Ты слышишь? Мы выжили.»
Ветер шевельнул листья Вейрвуда. И в этом шелесте, если очень долго слушать, можно было различить тихий, довольный рык.
Конец