На пятый день, измаявшись от бессонницы до того, что начал при ходьбе шататься и цеплять стены, Ковальский сдался и побрел в больницу. Сумерки – то ли утренние, то ли уже сразу вечерние, успели сгуститься, снег остервенело швырялся в лицо, сек щеки. Окна медчасти светились неверным маяком, и что особенно командиру не нравилось, возникали то одном месте, то в другом, хотя держать курс он старался прямо на них. И двухэтажное основательное здание, наверное, самое старое из всего местного хозяйства, в белой круговерти как-то однозначно чернело... в разных местах. Эту явно нездоровую для больнички подвижность списал Ковальский на оптический обман зрения и последствия бессонницы.
Вот только шел он, кажется, уже не меньше получаса, а от штаба напрямую через плац до вотчины доктора Сорьонена было минут десять медленным шагом. Конечно, метель передвижения не облегчала, но не настолько же!
Ковальский понял, что сбился с курса и заплутал.
Паники он не ощущал, поскольку с огороженной территории куда-то в бесконечные полярные просторы, к волкам и медведям, ему все равно не уйти. И даже если буран водит его кругами, рано или поздно куда-нибудь он да придет. Не в больницу, так в гараж, а может быть, в столовую или казарму.
Еще минут двадцать командир шел, надеясь на это, а потом как-то по-настоящему испугался.
Вокруг была только метель – везде, а здания, все до единого, куда-то сгинули. Запоздало подумалось, что можно было вызвать Сорьонена к себе в кабинет, и пусть бы он шастал тут по сугробам в своих неуставных тапках (а заодно и переобулся бы, наконец).
Ковальский решил возвращаться в штаб.
Беда была только в том, что и штаба он не видел тоже, и где он теперь находится, представлял очень туманно. Даже идея вернуться по своим следам не особо обнадеживала – ветер слизывал следы моментально.
Орать смысла не было.
Ковальский подумал немного, потом достал табельный пистолет и пальнул куда-то в полные крутящегося снега небеса.
Грохот выстрела потонул в завываниях ветра.
Второй выстел постигла та же участь.
Прежде, чем прозвучал третий, из метели вышел кто-то, осторожно взял командира за руку и забрал пистолет. А потом обнял за плечи и куда-то повел. Ковальский, совершенно ошалевший, не стал сопротивляться.
Впереди показалось строение, недобро светившее тусклыми окнами. На крыше грохотала и повизгивала жесть.
Ковальского впихнули в темный коридор, там основательно отряхнули, избавили от шинели, и вытащили, все еще слегка невменяемого, на свет. Там-то и понял командир, что нашего его доктор Сорьонен. В халате и китайских шлепанцах. То и другое щедро было усыпано снегом, который уже начал таять.
- Я к вам и шел, - как-то совсем по-домашнему сообщил командир части и рухнул на старую обтянутую потрескавшимся дермантином скамеечку.
- Знаю. А палил в кого?
- Пытался привлечь внимание.
- Окно на втором этаже вышиб. Хорошо, в палате никого не было, - сварливо заметил доктор.
Ковальский устало прикрыл глаза.
Ругаться с доктором у него совершенно не было сил. Странный, словно он по ошибке забрел в параллельный мир, переход от штаба до больницы отнял последние силы у измотанного бессонницей организма. Окружающую действительность он теперь воспринимал с трудом, словно через слой густого вязкого тумана.
- Жалобы есть? – вернулся к своим профессиональным обязанностям доктор.
- Есть. Бессонница замучала. С тех пор, как началась эта метель, не могу уснуть, - честно сказал Ковальский.
- Это бывает, особенно у тех, кто недавно приехал, - пожалел его Сорьонен. Или не пожалел. По-русски он говорил вроде бы чисто и почти без акцента, но все равно чувствовалось, что язык ему не родной. – Пройдет.
- А сейчас что-то сделать можно?
Доктор кивнул, ушел ненадолго, а потом вернулся с небольшой бутылкой чего-то черного и вязкого. Бутылку он выставил на стол, а к ней достал пару рюмок и какую-то чашку, в которой было мясо – не то сухое, не то попросту замороженное.
- Можно. Вот это, - просто сказал он.
Глава 7
Какое-то время после этих странных посиделок за черным то ли ликером, то ли ракетным топливом, Ковальский от больницы шарахался, как от лепрозория. Метель улеглась везде, кроме рыжей командирской головы. В голове же творилось странное.