— Муж мой... — прошептала Нанаи, отшатнувшись от перил.
Ибхи-Адад уже спускался по узкой лестнице. Мальчики прижались к Нанаи, которая отвечала на их ошеломлённые взгляды своими, не менее удивлёнными.
— Матушка, давай спустимся на балкон! — прошептал Тот.
— Да! — подхватил Калба. — Мы оттуда всё услышим.
— И что-нибудь увидим...
— Пойдут моя мать и я, — вмешался Эгиби, втискиваясь между Нанаи и младшими мальчиками.
— Нет, Тот пойдёт, если захочет! — возразила Нанаи. — Они — его соотечественники, не важно, что незнакомые... О боги, молю вас, чтобы это не имело отношения к нему!
Тот едва слышат её и лишь смутно сознавал, что она прижала его к себе, спускаясь по лестнице. Он шёл, ничего не соображая от волнения. Калба наступает ему на пятки и тяжело дышат прямо в шею.
— Где ты видел его? — прошептал толстячок.
— Не знаю... может быть, мне удастся вспомнить побольше...
— Тссс! Тише! — одёрнула их Нанаи. — Пойдёмте здесь.
Дверь открыла Ахата, рабыня. Она сбежала с галереи как раз тогда, когда Тот вышел на балкон. На сей раз она не потупляла глаз, как обычно: они были выпучены от удивления. За ней, непрерывно оглядываясь, вошёл Лугалдурдуг, маленький костлявый нервный человечек. Он поспешил к Ибхи-Ададу, который неподвижно стоял посреди двора. Они о чём-то переговорили шёпотом, затем Лугалдурдуг шагнул в сторону, а Ибхи-Адад повернулся к двери — бородатый, мрачный, испачканный глиной, но исполненный достоинства. Оно передалось Тоту, и мальчик внезапно почувствовал себя гордым и довольным.
Двор начал заполняться людьми. Сначала вошёл высокий негр, затем один за другим — люди в широких золотых воротниках и сверкающих браслетах. За ними внесли замечательную шкатулку. Тот забыл об осторожности и перегнулся через перила балкона. Какими странными казались здесь эти безбородые! Словно толпа мальчишек, если не видеть изборождённых морщинами лбов, дряблых ног. Их окрашенные глаза сияли, словно эмалевые; входя во двор, они с любопытством оглядывали окружающее, хотя их головы оставались высокомерно неподвижными. Какими же чёрными были их волосы! Каждая сверкающая на солнце голова была черна как эбеновое дерево... Или они носили парики? Ну да, конечно! Он видел теперь отдельные пряди, сшитые, расчёсанные на пробор, коротко подстриженные над бровями и закрывающие всю шею... должно быть, ходить в них было жарко! Нужно было признать, что они делали людей красивыми и изящными, очень непохожими на вавилонян с их пышными бородами и волосами, закрывающими плечи, чьи отделанные пышной бахромой яркие одежды казались немного безвкусными рядом со строгими белыми одеяниями приезжих.
— Как ты думаешь, кто вот этот? — прошептал Калба, когда человек, несущий небольшую доску странного вида, вышел вперёд и встал рядом с негром.
Тот молча потряс головой. Он смотрел, как новоприбывший, скрестив ноги, уселся на пол, стремительным движением снял крышки с двух сосудов для краски, прикреплённых к доске, вынул из-за уха тростинку, развернул свиток тонкой кожи, и внезапно понял.
— Калба, это писец!
— Ты что, не может быть! Где его глина?
— Они не пользуются глиной, а пишут по-другому, они рисуют такие маленькие картинки...
— Тссс! Тише, мальчики! — прошипела Нанаи.
Они и так замолчали бы, без её предупреждения, так как поняли, что все, кто должен был войти в дом, уже вошли. Тот с разочарованием увидел, что и воины, и осел остались дожидаться на улице, но сразу же забыл о них, поскольку огромный негр подошёл к Ибхи-Ададу, склонил свой блестящий парик в полном достоинства поклоне и произнёс первые слова на резком и гортанном языке.
Звуки отдались в ушах Тота, как слова давным-давно позабытой песни — пока ещё путающиеся и странные, но вызывающие отклик в каком-то далёком, давно не посещавшемся полутёмном углу памяти. Слёзы заполнили его глаза; он почувствовал, что задрожал от того же ощущения, какое посетило его при первом взгляде на лицо негра.
— Я не понимаю вас, господин, — сказал Ибхи-Адад дрожащим от волнения голосом, хотя его лицо было, как всегда, неподвижным и спокойным. — Но я полагаю, что вы окажете мне честь, приняв угощение. Нанаи, принеси, быстро.
Очевидно, гончар пытался схватиться за любую знакомую нить, которая помогла бы ему пройти через лабиринты незнакомой ситуации. В чём бы эти иноземцы ни нуждались, он обязан был попытаться понять их и, конечно, не мог ошибиться, предложив им вина.
«Бедный отец!» — подумал мальчик, внезапно почувствовав, как душу заполнила такая сильная и горячая преданность, что египтяне показались ему чуть ли не врагами.