— Тьесу? — вопросительно окликнул Рехми-ра со ступенек павильона.
— Да, я иду.
Он зашагал по палубе к павильону, спрашивая себя, почему во всём Египте только эти двое не видели, чем же он является на самом деле.
В глубине души они понимают, думал он. Должны понимать. Он яростно желал, чтобы они признались в этом, отказались от него, вернулись к своим семьям и забыли бы о нём. Бремя их потерь лежало на нём непереносимой тяжестью. Но, увы, было слишком поздно. У них не осталось ничего, к чему можно было бы вернуться.
Тот вошёл под тент павильона и почувствовал, что жара, обжигавшая его плечи, сразу сменилась прохладой. Амену встал из-за стола и подставил ему стул. Тот сел, пытаясь продолжать играть, прислушиваясь к стихам, звучавшим в его голове, и с возрастающим отвращением глядя, как на стол для него ставят особый кубок, осторожно наливают туда особое пиво из только что открытой фляги, выполняя все маленькие ритуалы уважения, за которые эти двое упрямо цеплялись все эти годы, несмотря на внешне лёгкие и близкие отношения. Они ревниво блюли мысль, что он их царь, а они — его подданные.
«Притворство, притворство, — думал он. — Мы лжём друг другу».
Внезапно он почувствовал, что не в силах больше выносить это.
— Ради нежного имени Мут, сядь, Амену! Не жди, пока я сяду. — Наступила тишина. Тот повернулся к друзьям спиной. — Всё кончено. Почему не взглянуть правде в глаза и не покончить со всем этим? Вы должны жить своей жизнью. Я отпускаю вас.
— Мы не просили, чтобы вы отпустили нас, — отозвался Рехми-ра.
— Я знаю! С какой стати вы будете меня о чём-то просить? Всё кончено.
— Нет, Тьесу, ничего не кончено, — упрямо сказал Амену, — ничего даже ещё не началось.
— Всё кончено, и никогда ничего не будет.
— Нет, будет. Мы должны просто подождать ещё немного, только и всего.
— Чего ждать, скажи, во имя Амона? Пока Ма-ке-Ра умрёт от старости? Пока боги во всём разберутся и исправят? Но ведь они явно всё решили два года назад, когда я возвратился из Нубии, и расставили всё по своим местам.
— Ерунда, — возразил Амену. — Вы сами не верите в это.
«Нет, я совершенно не верю во всё это, чем дальше, тем больше, — думал Тот, глядя на него. — Я — дурак, безумец».
— Это не имеет значения, — сказал он неузнаваемым из-за презрения к себе голосом. — Пусть я не верил бы в это, всё равно моё отношение ничего не изменит. Ваша беда в том, что вы верите, будто есть правда и неправда. Вы рассчитываете, что если будете жить по справедливости, то за это воздастся.
— Конечно, конечно же, — в один голос откликнулись оба.
— Как вы можете смеяться над этим, — сердито продолжал Рехми-ра. — Все надеются на это!
— Только богам известно, почему египтяне верят в это! — отрезал Тот. — А в Вавилоне любой ребёнок знает, что это не так.
— Вавилон! — Рехми-ра произнёс это слово так, будто ему в рот попала какая-то гнилая гадость. — Но мы не в Вавилоне, мы в Египте.
— Да, так мне всегда говорили в храме. — «Почему я ругаюсь с ними, — растерянно думал Тот. — Я стараюсь рассердить их, причинить им боль». Он слышал свой резкий голос: — На самом деле это не имеет значения. Истины, которые мне — ребёнку — открыли в Вавилоне, я открыл для себя в Египте взрослым. Для меня было бы гораздо лучше, если бы я в промежутке не узнал сказки.
— Сказки! — прошептал Амену. — Во имя Амона, Тьесу, вы назвали великую Маат сказкой?
Отчаяние, прозвучавшее в его голосе, заставило Тота заколебаться. Он пристально глядел в лицо Амену и сознавал, какая ужасная пропасть раскрывается между ними. «Вы верите в Маат, — думал он, — я — в Гильгамеша. О боги! Мы должны продолжать притворяться».
Он заговорил почти умоляющим голосом, надеясь, что какое-нибудь чудо убедит его:
— Кто такая Маат? Богиня. Воплощение правосудия. Мощь правды. Покажите мне правосудие среди людей, и я поверю в её мощь.
— Её мощь существует независимо от вашей веры! Разве солнце перестаёт сиять, когда человек слепнет?
— Должен ли человек счесть себя слепым, если не видит света, не чувствует тепла? Я сказал, покажите мне правосудие Маат...
— Правосудие — всего лишь её мизинец. Она — больше, намного больше! — Амену, раскрыв глаза, наклонился к Тоту. — Она воплощение порядка всех вещей, который был установлен в первый день мира, когда Птах произнёс великое слово и боги вышли из его рта. Есть один порядок, один-единственный, он не нарушался со времён Ра.