Так же было и со всеми остальными. Богов насчитывались сотни, каждый имел множество ипостасей, которые смешивались между собой, накладывались одна на другую, посягали на сущности других богов — и, возможно, все в своей сути были Единым. Создание, рождение, воскрешение: жизнь.
Ненни ощутил удовлетворение. Его мысли ощупывали сделанное открытие подобно путешественникам, удивлённо столпившимся вокруг красивого и непонятного предмета, найденного в песках пустыни. Тогда, подумал Ненни, один из путешественников должен осторожно пощупать находку.
Люди поклоняются жизни? Ну, не совсем так. Они обладают жизнью, но не знают, откуда она исходит, следовательно, благоговейно простираются перед ней ниц... Не жизни они поклоняются, а неведомому.
Другое прикосновение — на сей раз с высокомерием узнавания. Люди поклоняются неведомому лишь по той причине, что оно непознаваемо.
Конечно, с иронией подумал Ненни. Эта неразгаданная тайна по сути своей необъяснима. Человек не может вынести невыразимого, которое показывает ему его собственную ужасающую несоразмерность; следовательно, он должен сразу же найти для него выражение. Амон Сокрытый вначале становится Духом, затем Дыханием Жизни, затем ещё более осязаемым — Ветром, а затем — существующим в ветре. Сущий становится Воскрешающим и Камутефом, после этого приобретает куда более понятную сущность Сильного Быка и образ человека с прекрасным непроницаемым лицом, а в конце концов, к глубокому сожалению, становится ревущим смертным быком в храмовом стойле, с рогами и шерстью — и маленькой золотой статуэткой в нише. Этим человек возвеличивает себя, поскольку преуменьшает своего бога; он соглашается поклоняться кровавой плоти, вышедшей из матки, лишь бы швырнуть промелькнувшее ужасное видение в пропасть правды.
Удар... удар... ещё удар. Красивый, но непонятый предмет в пустыне превратился в кучу камней — каким он и был всегда, без всякого сомнения. Ненни вздохнул и закрыл глаза.
Когда фараон через несколько минут открыл их, его взгляд вернулся к звёздному узору на потолке и, в конце концов, остановился на звёздном изображении Исиды, вечно следующей по небу за Осирисом. Изящная живая фигура богини, как всегда, заставила его вспомнить Хатшепсут.
«Фигуры нужно поменять местами, — думал Ненни. — Эго она — та, что убегает, та, что всегда ускользает, и я, тщетно хватающий воздух позади неё. Нет, не всегда... — Ирония постепенно уходила из его размышлений. — Часто она тянется ко мне, пытаясь на свой собственный манер разорвать разделяющее нас, пытается дотронуться до меня и ввести в тот яркий мир, который Шесу знает так, будто она сама жизнь, простирающая ко мне руку... Да, именно таково значение этих рисунков, если в них можно найти значение: жизнь, подманивающая того, кто несёт семя смерти и поэтому не может свернуть с пути, его ноги должны идти, даже против желания. А есть ли у меня желание? Возможно, и нет. Возможно, она права, я предпочитаю сидеть и ныть. Я потерял связь с Египтом, с самой жизнью. Но для неё я повернул бы обратно, если бы смог. Я ответил бы на её прикосновение, если бы знал, как...»
Уже почти совсем стемнело. Он видел лишь линии на звёздной карте. Ненни нехотя свесил ноги с ложа и сел. Он не желал надевать свою диадему и вновь становиться фараоном, но бороться против заключения, в котором он постоянно пребывал как царь, было глупо. А кто был свободен?
Он хлопнул в ладоши. Из передней тихо вошёл раб и зажёг лампы. Ненни заморгал, ослеплённый внезапным светом. Тени спрятались по углам, комната вернулась в обыденный мир. И на него сразу же обрушился град проблем муравейника. Видения... жрица... он должен решить всё это.
Ненни устало поднялся.
— Скажи, пусть мне приготовят ванну, — сказал он и вдруг остановился, поскольку в дверь постучали.