«Должно быть, — подумал он, задержавшись в Молитвенном зале, — Ка и вправду самостоятельный дух, независимый от тела и способный по собственной воле оставлять его. Наверно, по ночам Ка покидают всех, улетают, когда люди спят. А моё собственное Ка любит свободу сильнее, чем у большинства людей, или я связан с ним не так крепко, поэтому оно не ждёт, пока я засну, чтобы оставить моё тело».
Он взглянул на перепутанные узловатые льняные шнурки, крепившие к его запястью золотой амулет-анкх, — они должны были привязать к телу его рвущееся на волю Ка. Очевидно, от амулета не было никакой пользы, он всегда так считал. Или этим утром Ка удалось проскользнуть где-нибудь ещё? А вдруг оно могло проходить через ноздри или другие части тела, а колдуны, которые с такой торжественностью запутывали эти шнурки, об этом не знали.
Ненни понял, что Верховный жрец обращается к нему, и перевёл внимание на исполнение формальностей расставания. Покончив с ними, он вышел из храма во внутренний двор, где ожидали носилки, и отметил красоту освещённых утренним светом каменных плит и чистые тёмно-синие тени, всё ещё прятавшиеся в углах под стенами. Через час двор заполнится пылью, жарой, обжигающим светом жёлтого солнца и скрипучими голосами разносчиков, торгующих лотосами, домашней птицей для жертвоприношений, маслом и освящённым хлебом. Но пока что здесь не было никого, кроме молчаливой стайки носильщиков и храмовых служителей, двигавшихся кольцом в трёх шагах от фараона — на расстоянии круга почёта. В круге был разрыв с западной стороны, куда падала длинная утренняя тень Ненни. Служители, шедшие с запада, с тревогой глядели под ноги и тщательно старались держаться от неё подальше.
Поскольку внезапно возникшее осознание круга и тени усиливало уже давно возникшее у Ненни раздражение от затянувшегося неприятного общения с людьми, он держался сурово, напряжённо и шёл своей обычной усталой походкой.
«Нет, я не стану думать об этом, — приказал он себе. — Почему я не могу просто принимать это как данность, почему я должен постоянно чувствовать двусмысленную символичность этого явления?»
Это не имеет никакого значения, решил он и выкинул мысли о круге из головы.
Он быстро уселся в носилки, надеясь сохранить в уме простую видимую красоту утра, и пытался не думать ни о чём вообще, пока его проносили сквозь гигантский пилон в освежённые рассветом улицы Фив. Первые солнечные лучи озарили западные утёсы на противоположном берегу реки; воздух был ясен и чист, пальмы тихонько шелестели. Улицы были почти так же пусты, как и двор храма, но порой на глаза Ненни попадались крестьяне, спешившие к рынкам с полными корзинами на головах. Тут и там распахивались Двери, из каких-то закоулков появлялись женщины; было видно, как город оживает после ночного сна.
«В каких тёмных безднах странствовали их Ка этой ночью? — размышлял Ненни, позабыв, что твёрдо решил ни о чём не думать. — Каким образом им удаётся так легко и в то же время строго и непреклонно призывать их обратно в момент пробуждения, и почему моё Ка постоянно задерживается в каких-то других местах? Почему я не только ничего не знаю о том, где оно странствует или пребывает, но даже не помню своих снов?»
Он нахмурил брови, пытаясь извлечь хоть что-нибудь из той тьмы, в которой Пребывал, когда ощутил возвращение своей души. Безуспешно. Лишь ощущение чего-то вращающегося, видение колеса со сверкающими спицами, затем лёгкое головокружение и чувство возвращения к нормальному состоянию. После этого к нему постепенно пришло чувство времени и пространства, а затем и телесные ощущения. Могло ли это нечто, напоминающее колесо, быть Ка, если люди в течение тысячи лет изображали его в виде человека, своего неясного подобия? Или человека в нём усмотрели из-за бешеного мелькания подобия спиц и очертания обода, а всё это на самом деле было одной лишь скоростью движения? Что в таком случае было его сущностью, что же сверкало?
Нет, всё это мерцание — ерунда, игра его собственного воображения. Таким он видел таинственный процесс возвращения сознания, который происходил у него медленнее, чем у других людей, и поэтому он мог ощущать его. Другие, должно быть, воспринимали это совершенно по-другому; возможно, не воспринимали вообще. У них с возвращением Ка просто-напросто открывались глаза... Да, но при этом они пребывали во сне или обмороке; а его глаза могли оставаться открытыми, он мог двигаться, говорить и вести себя, судя по всему, вполне естественным образом. (Наверное, так оно и было. Разве он не стоял спокойно в Святая Святых, правильно держа то, что нужно было держать, и глядя в нужную сторону? Жрецы ничего не заметили.) Очевидно, он мог совершать все действия бодрствующего человека вообще в отсутствие Ка. Интересно, при опьянении бывает именно так? Да, похоже, но не совсем.