— Ты сказал, одиннадцать? Отлично. Завтра ты будешь переписывать сказание о Гильгамеше, мальчик. Напомни ещё раз, как тебя зовут?
Тот привычно назвался, бросив страждущий взгляд на ворота большого двора, через которые уже вырвались на свободу все его товарищи. Он надеялся, что Калба подождёт его; в животе у него урчало от голода, а у толстяка Калбы в широком кушаке всегда был припрятан кусок хлеба или финиковый пряник.
— Ах да. Тот. Странное имя.
— Египетское, господин.
— Ну конечно! — Писец, вздёрнув густые брови, схватил Тота за плечо и вопросительно заглянул ему в глаза: — Значит, ты египтянин?
— Да.
— Клянусь ушами Мардука! Подумать только! Как ты попал сюда, мальчик? Не важно, не важно, скажи мне только одно! Ты можешь писать по-египетски?
— Нет, не могу. — Тот запнулся, поражённый волнением учителя. — Я был маленький и не учился писать. Это было очень давно.
— Да, конечно. — Инацил вздохнул и, сокрушённо всплеснув руками, вновь уселся на ящик с глиной. — И так всегда. Ах, если бы только Великий Владыка Мардук когда-нибудь пожелал прислать мне хотя бы одного египетского писца, пусть самого глупого, я не прошу об учёном. Сгодился бы и простой школьник, он мог научить меня писать и читать эти маленькие картинки, которыми пишут египтяне, может быть, ты знаешь эти строчки очаровательных крошечных картинок на свитках и камнях.
Эти слова внезапно пробудили в мыслях Тота яркое и отчётливое воспоминание. Он увидел освещённую солнцем колонну, которую опоясывали ряды маленьких вырезанных картинок; три из них — женщина, теленок и сокол — всегда казались сломанными посередине углом колонны. Где же эта колонна? Он точно знал, что когда-то давным-давно... там всегда стоял одетый в странную одежду человек, в руках он неподвижно держал копьё — так же, как часовые у ворот царского дворца здесь, в Вавилоне.
— Да, я помню эти картинки, — медленно проговорил он. — Хотя помню очень мало. Я даже не уверен, что смогу теперь говорить на этом языке, это было так давно... А почему вы хотите читать эти картинки-письмена, господин?
— Как почему? Да потому что не умею этого! — ответил Инацил, словно это была самая очевидная причина в мире. — Потому что эти картинки говорят, а я не слышу их речей. Для умеющего читать открыты все двери, а я не люблю видеть перед собой закрытые двери.
— Да, понимаю, — негромко сказал Тот. Он решил, что очень любит учителя. Он хотел бы знать хотя бы несколько этих маленьких картинок, чтобы объяснить их Инацилу. Внезапное озарение показало ему, что делать. — Господин! — выпалил он. — Мне кажется, что я мог бы показать вам несколько этих картинок, даже коротенькую фразу.
— Ты можешь? Тогда покажи, покажи быстрее. Ну-ка бери глину и стило!
Тот повиновался, вдруг засмущавшись, потому что не был до конца уверен, что сможет это сделать. Тростинка с треугольным остриём могла изображать только клинья; он должен был остро заточить её, чтобы изображать изящные штрихи египетских иероглифов, и когда через минуту взялся за работу, то застеснялся своей неловкости. То, что выходило из-под его рук, более или менее напоминало надпись на носу его маленькой галеры, надпись, которую он тысячу раз видел и трогал пальцами, до сих пор не понимая, что они изображали имя талеры.
— Я думаю, я даже уверен, что эти значки означают «ка сувай», что значит «дикий бык», — сказал он.
— Дикий бык! — восхищённо откликнулся писец. — Давай подумаем об этом! Где ты это узнал? Как смог запомнить?
— Ну, я просто...
Инацил не слушал, он копался в ящике, набирая глину для упражнений. Тот с облегчением прервал свой ответ. Он действительно очень любил Инацила, но существовали вещи, о которых можно было говорить только с очень немногими, и маленькая галера была именно такой вещью. Только ночами, оставаясь в одиночестве за плотно закрытой дверью, он доставал её, поднимал и опускал маленькие паруса, гладил одного за другим деревянных моряков, тоскуя по Египту, которого даже не помнил. Затем опять прятал в сундучок с одеждой, где она жила среди туник и рубах, и только потом отпирал свою дверь. Мысль о том, что Эгиби мог бы как-то ночью случайно войти и увидеть её, была невыносимой. Он не подумал, показывая Инацилу слова «ка сувай», не сообразил заранее, как объяснить, откуда он их знает. Это было имя галеры «Дикий бык» — Тот никогда, никогда не сможет этого забыть, потому что эти слова назвал ему Яхмос. Яхмос был капитаном такого корабля, когда был молодым.