В 11.50 Молотов закончил свою речь. Военный оркестр из трехсот музыкантов начал Похоронный марш Шопена. Руководители — Маленков, Берия, Молотов и остальные — сошли с трибуны Мавзолея. Задрапированный в красное и черное гроб Сталина покоился у входа в Мавзолей. Настала минута молчания. Затем стрелки часов на Спасской башне сомкнулись. Стальной салют орудий в Кремле прозвучал контрапунктом к бою курантов. Загудели все московские заводские гудки. Маленков, Берия, Молотов и другие подняли гроб с телом Сталина и внесли его внутрь. Куранты смолкли, а пушки продолжали греметь — до тридцатого залпа. Гудки умолкли. По всей России остановились все автомобили, трамваи и поезда. Наступило полное молчание. Затем прогремел голос генерала, командующего Московским гарнизоном, эхом отразившийся от серых обшарпанных стен торгового пассажа на противоположной стороне площади. Тысячи солдат начали маршировать. Оркестр грянул «Славься!» Глинки. Красный флаг над Кремлем медленно поднялся на полную высоту».
Светлана Чувствовала себя усталой и подавленной среди этого скопления народа, пришедшего проводить ее отца в последний путь. Скорее бы это кончилось, думала она. Она знала, что внешне держалась хорошо в отличие от своего брата Василия, который то и дело набрасывался с упреками и обвинениями в адрес членов правительства. Специально приставленные к нему люди еле удерживали его на похоронах. «Он совершенно утратил чувство реальности, — думала Светлана, — конечно, ведь Василий всю свою жизнь ощущал себя наследным принцем. А теперь — теперь все кончилось».
Теперь под обрезом трибуны Мавзолея было не одно, как все к тому привыкли, а два имени в мраморе. Пока длился митинг, Светлана смотрела то на Маленкова в ушанке, то на Хрущева в папахе пирожком, то на Берию в пальто, в широкополой шляпе, надвинутой по самое пенсне, закутанного по подбородок в теплый шарф, и гадала: кто из них?.. Кто из них теперь сделается наследником отца.
Она не слишком внимательно слушала речи, в том числе и речь Лаврентия Берии с его сильным акцентом, резкими, каркающими интонациями в голосе, но в ушах у нее звучали его слова, проходящие через все выступления зловещим рефреном, не понятно к чему относящиеся: «Кто не слеп, тот видит…» Светлане казалось, что все вожди, как черные птицы, слетелись над трупом отца и ждут только момента поскорее упрятать его в Мавзолей и начать решительную схватку за власть. Как и ее отцу, ей не приходило в голову, что победа выпадет на долю Никиты Сергеевича Хрущева.
Гроб подняли и понесли в Мавзолей. Поднялись по ступеням, прошли мимо саркофага, в котором лежал с привычным восковым лицом Ленин. Лицо отца по контрасту казалось Светлане особенно живым, чудилось, что он вот-вот откроет глаза, уткнется в нее своим страшным, проницательным взглядом и гаркнет, перекрыв голосом оркестр: «А ты что здесь делаешь?!!»
Гроб с телом поставили на постамент из черного мрамора рядом с саркофагом Ленина. У мертвых вождей руки были сложены совершенно одинаково поверх френча, но у Ленина были высохшие, мертвые руки, тогда как у ее отца поразительно живые. Не верилось, что эти маленькие, цепкие, жесткие руки наконец-то выпустили вожделенную власть…
Двадцатый съезд
Двадцатый съезд и доклад Хрущева не грянули как гром с ясного неба. «Ветер перемен» подул задолго до 1956 года, сразу же после смерти Сталина. О том, как забрезжило время «оттепели», хорошо сказал Федор Бурлацкий в книге «Вожди и советники»: «Первые месяцы после смерти Сталина были полны тревожного ожидания. Зловеще прозвучали в ушах произнесенные Берией на траурном митинге с Мавзолея, рефреном повторяемые слова: «Кто не слеп, тот видит…» Но первые речи Хрущева, Маленкова и других руководителей уже несли с собой элементы новизны. Стали говорить о народе, его нуждах, о том, что целью социализма не может быть только индустриальный рост, о продовольствии, о жилищной проблеме, о прощении тех, кто оказался в плену…»