И осознание того, что она наконец-то избавилась от этих мук, вдруг принесло такое облегчение, что Гризельде даже стало стыдно. Она поглядела на свои швейные принадлежности. Может быть, сшить платьице для маленькой Ванды? Или связать жилетку? Рут наверняка обрадуется.
Немного приободрившись, Гризельда встала и подошла к корзинке, чтобы посмотреть, сколько шерсти у нее осталось. Вскоре она так увлеклась своим делом, что впервые за много дней забыла о письме Магнуса. Взяв с самого дна корзинки небольшие клубки темно-синей и зеленой пряжи и крючок, она присела, и тут ее взгляд случайно упал за окно.
На повороте рядом с ее домом показалась тень.
Гризельда всплеснула руками. Сердце ее забилось быстрее.
Магнус?
Нет, это идут два человека. Вдова Грюн прищурилась, чтобы разглядеть их.
Мужчина и женщина. Вот только двигаются они как-то странно.
Почему они так медленно шагают?
Казалось, мужчина поддерживал женщину, а у той ноги словно подкашивались то и дело. Или нужно толковать это иначе? Возможно, женщина просто вдрызг пьяна?
Пальцы Гризельды вцепились в шерсть. Наверное, стоит пойти им навстречу и спросить, не нужна ли им помощь.
Вдова Грюн колебалась. Женщина обмотала голову платком, ее лицо было невозможно разглядеть. Может быть, это воры, мошенники, которые крадутся под покровом ночи?
Гризельда отошла от окна. Теперь ей все стало ясно: женщине нужна помощь, она не может идти. Вероятно, это путешественники, на которых напали по дороге в Зоннеберг.
В следующий миг она бросилась к ним, прочь из дома.
Мужчина был похож на Магнуса. Впрочем, не слишком, однако… Гризельда вдруг остановилась. Но ведь это же…
– Иоганна! – От испуга она закрыла рот ладонью. – Магнус! – Гризельда перекрестилась.
На какой-то жуткий миг время словно застыло, слышались только причитания Иоганны. Гризельда в недоумении смотрела на девушку, а затем вперила взгляд в сына:
– Магнус, ради всего святого, что ты натворил?
Мари сидела у мехов, совсем обессилев от усталости. Она посмотрела на дверь, которую только что закрыла за собой. Может быть, снова подняться наверх, проверить, как там Иоганна? Снова осмотреть синяки и ссадины, покрывавшие все ее тело, обнаружившиеся даже в тех местах, до которых никому не должно быть дела? При мысли об израненной груди Иоганны в душе Мари снова поднялась волна паники. Ничего подобного она никогда прежде не видела. Ей было бы спокойнее, если бы они обратились к доктору, но этого Иоганна ни за что не допустит. Она ведь даже не разрешила Мари позвать Рут! Или, скажем, Петера.
– Только не Петер, он ничего не должен знать. – Каждое слово с трудом срывалось с опухших и окровавленных губ Иоганны.
– Но ведь Петер – наш друг! Он… может помочь, – удивилась Мари.
Только от одного его присутствия ей стало бы легче, но Иоганна яростно трясла головой:
– Он ничего не должен знать.
Мари судорожно сглотнула. Как Иоганна это себе представляет? Ведь Гризельда и ее сын – Мари даже не узнала парня – все видели! Гризельда отвела Мари в сторону и прошептала что-то об изнасиловании – еще до того, как та поняла, что произошло с Иоганной. Уже завтра утром половина жителей деревни узнает о случившемся! Какой позор! Внутри у Мари все сжалось от страха.
Она снова прислушалась. Все тихо. Никто не плачет, никто ее не зовет.
Гризельда предложила остаться на ночь, но Мари отказалась.
– Если я не справлюсь, то позову Рут, – сказала она, а вдова Грюн кивнула.
Когда та ушла, Мари раздела Иоганну и обомлела от ужаса. Они обе плакали молча. Мари знала, что никогда в жизни не забудет увиденного. Она промыла раны сестры отваром ромашки, смазала их целебной мазью, затем надела на Иоганну ночную рубашку из самой мягкой ткани. Взгляд у сестры при этом был отсутствующим, словно мысленно она находилась где-то далеко. Она не стонала, когда Мари прикасалась к ее ранам, а ведь каждое такое прикосновение наверняка было ужасно болезненным. Она терпела все, безвольная, как кукла. Не проронила ни слова, не сказала, кто сделал с ней это, когда и где это случилось. Наконец Мари перестала ее расспрашивать.